В Московской земле дело названого Димитрия на короткое время пошло было успешно. Еще в июле покорились на имя Димитрия пограничные Литве города Невель, Заволочье, Великие Луки. По соседству с ними, в Литовской земле в Усвятском старостве, был сбор охотников идти на Москву под начальством Сапеги. Своевольные литовские люди врывались в эти уезды, делали грабежи и насилия, уводили в полон людей; многих убивали и замучивали. Великолуцкий наместник Федор Плещеев, ревностный поборник вора, враг Шуйского, приводил ко кресту жителей этих городов; присягали по станам и волостям дворяне, дети боярские и все служилые люди, старосты и целовальники волостей, и приказчики, все посадские и крестьяне. Они думали, что после того перестанут на них набегать литовские люди. Но их покорность не прекратила этих набегов, и после того Плещеев должен был ходатайствовать перед усвятским подстаростою, чтоб он не дозволял людям из Литвы делать нападения на эти уезды.

За Великими Луками отпали от царя Василия Псков и все пригороды. Внутренние обстоятельства общественной жизни во Пскове совпадали с этим отложением. Псков во многом имел тогда еще особую физиономию. Нигде на Руси не осталось столько следов старой удельно-вечевой жизни, как в этом городе. В эпоху падения его свободы из него не было такого большого вывода жителей в низовские страны, как из Новгорода, следовательно, там старые привычки и предания переходили от дедов и прадедов в их поколения. Порядок самоуправления посадов и волостей при Иване Васильевиче дал остаткам старины жизнь и движение. Псковичи сходились во всенародную избу, как в древности на вече. Одно только не делало похожим эти сходки на веча былого времени: это – произвол царских наместников, которые дозволяли многое одним на счет других, мирволили богатым, потому что получали от них взятки. Таким образом, в городе образовались две постоянно враждебные стороны: одна – богатых и значительных, другая – бедных и простых. Присланный воеводою Петр Шереметев и дьяк Иван Грамотин держали сторону знатных и богатых гостей и сделались ненавистны мелким людям. Они побрали себе в кормленье дворцовые села, отягощали крестьян, заставляли в Пскове мастеровых на себя работать. Псковская земля обложена была тяжелыми поборами; раскладка велась неправильно, так что тягость падала на бедных, а богатые выгораживали себя при помощи начальства. Вскоре после приезда в Псков Шереметева царь потребовал со Пскова девятьсот рублей. По всей справедливости, этот побор должны были нести богатые гости, «мужи славные, кипящие богатством, мнящиеся пред Богом быть великими людьми» (по выражению летописи[572]); но при содействии воеводы раскладка сделана была так, что сбор этот припал на весь Псков, и в том числе на бедных людей и на вдов; а бедных, разумеется, было более, чем богатых. По поводу этого дела во всенародном собрании поднялся ропот. Гости дали совет Шереметеву отправить главных крикунов с деньгами в Москву, как будто в качестве выборных, и написать тайно, что эти люди не хотят добра царю, что сбор производился только с гостей, а мелкие люди не хотели ничего давать. Таких подстрекателей к неповиновению выставлено пять человек[573].

Их отправили неправильно уже потому, что следовало миром выбрать тех, которые поедут в Москву с деньгами; а Шереметев без выбора послал их по своему распоряжению. О них написали в Новгород, что как только они приедут, то посадили бы их в тюрьму как изменников, потом отправили бы в Москву. Но один из этих пяти, Ерема Сыромятник, услужил Шереметеву тем, что работал на него безденежно. Шереметев хоть и послал его с прочими, но не поместил его имени в числе тех, кого следовало засадить. Итак, в Новгороде посадили в тюрьму, а потом отослали в Москву вместо пяти только четырех человек. Ерема же убежал назад во Псков и рассказал народу, какую хитрость делают гости. Весь Псков заволновался; псковичи требовали суда над главными семью гостьми, что дали совет послать пятерых на гибель. Шереметев не мог оборонить этих гостей, да и не хотел; он посадил их в тюрьму и вымогал с них большие взятки за то, что не выдаст их народу, а в Москву принужден был написать в пользу четырех, что из-за них сделалось во Пскове смятение, и если их казнят, то простой народ побьет за них гостей.

В Москве в то время четырех обвиненных во Пскове вывели на смертную казнь. Тогда бывшие в Москве псковские стрельцы всем приказом подали челобитную, ручаясь, что эти люди не изменники, и выражались так: «Наши головы в их головы!» Осужденных отпустили во Псков. Приехавши туда, они подняли на богатых уже и без того раздраженный черный народ; злоба накипела на Шереметева, а от него перешла и на царя Василия. Он казался для них царем знатных, больших и богатых, и потому они готовы были пристать к тому, кто, в противоположность Василию, скажется царем меньших, черного народа. Таким именно царем и явился тогда Димитрий. Укротивши Болотникова, царь Василий прислал во Псков двумя посылками, одну за другой, более четырехсот человек пленных севрюков. Псковичи приняли их сочувственно, поили их, кормили, одевали и плакали, глядя на них как на страдальцев за народ, тогда как в Новгороде, напротив, подобных присланных туда пленников поколотили палицами и бросили в Волхов. По псковским пригородам народ более, чем во Пскове, ненавидел царство Василия. Даже дети боярские, люди не земские, а служилые, негодуя на Шереметева, расположены были пристать к другому царю. Этим воспользовался Плещеев и в 1608 году послал стрельцов приводить к присяге Димитрию пригороды; Себеж, Опочка, Красный, Остров, Изборск присягнули Димитрию. Дети боярские в своих поместьях вооружили крестьян за Димитрия. Шереметев послал было на них ратную силу, составленную из дворовых своих, владычных и монастырских людей, с сыном своим Борисом. Но эта рать сама едва ушла от пригородцев. Плещеев занял Ржев и оттуда вступил в Псковскую землю. Псковские пригороды и волости составляли ополчение и приставали к нему. Плещеев начал собирать кормы на войско царя Димитрия и строго приказывал не грабить жителей, требуя от них всех целовать крест Димитрию. В то же время Шереметев и Грамотин, его дьяк, собирали с крестьян около Пскова также кормы и подымщину на имя царя Василия, жестоко мучили на пытках тех, которых брали в плен, как присягнувших Димитрию. «Зачем мужик крест целует?» – говорили они им. Но когда крестьяне волостей, отданных в кормленье Шереметеву и Грамотину, пришли к ним и спрашивали, что им делать, то воевода и дьяк, чтоб сохранить от разорения волости, которые им давали доходы, сами велели мужикам целовать крест Димитрию.

Народ попался между двух огней: там его приневоливали к Димитрию, а тут – к Василию! Но во имя Василия на него тяжелее налегали. Тут прислали еще новгородцы уговаривать псковичей стоять вместе с ними против «вора» и обнадеживали их, что скоро придут «немцы» (т. е. шведы) на помощь. Это известие, вместо того чтобы успокаивать псковичей и удерживать под властью царя Василия, только волновало их и вооружало против Василия. «Немцы» вообще оставили по себе неприятное предание для Пскова издревле. Старинные распри и беспрестанные битвы Пскова с «немцами» еще не выдохлись из народных воспоминаний. Псковичи кричали: «Не хотим немцев, не дадим немцам разорять наших волостей!» Большие и богатые псковичи, уповая на свою силу, презирали убогих и меньших и не ходили во всенародную избу; простые псковичи и стрельцы собирались там сами; к ним приходили толпы поселян, шумели, толковали, что не следует служить «немцам». Среди такой неурядицы Плещеев с пригородными силами подошел к городу и стал у Образа на поле. Тут прибежал во Псков некто Богдан Неведреев с товарищами. Это были беглые из Москвы дети боярские. Они сообщили псковичам, что войско Шуйского разбито наголову под Волховом; царь Димитрий идет на Москву и, верно, овладеет ею, а в Москве злобятся на псковичей; из Пскова прислан туда донос об измене на семьдесят человек посадских, главных коноводов. «Как новгородцы с немцами придут, – говорил пришедший из Москвы, – тотчас Шереметев станет казнить и посадских, и стрельцов!» Шереметев, держась богатых и знатных, хотел было навести страх: ловил «заводчиков», пытал их, сажал в тюрьмы. Для крепости он построил новые тюрьмы с оградою. «Вот, – говорили псковичи, – теперь и темницы поставили с оградою; прежние были без ограды!» Через несколько времени явился во Пскове агент Димитрия, стрелецкий голова Огибалов; с ним пришли псковитяне и пригородские стрельцы. Они принесли от Димитрия грамоту, сложенную мудрым словом, по выражению летописца[574].

Грамота стала расходиться в народе; волнение усиливалось. Шереметев поймал Огибалова, посадил в тюрьму, а товарищей его и стрельцов разослал из Пскова – пригородных в пригороды, а псковских в стрелецкую слободу, за реку Мирожу. Но эта мера только помогла мятежу, потому что давала стрельцам удобнейший случай; они пристали к Плещееву. Шереметев созывал псковичей и спрашивал: «Что у вас за дума, скажите мне?» – «У нас никакой думы нету, – отвечали ему псковичи, – только немцев мы не хотим и за то помрем!»

Лето проходило. Толпы теснились в осаде, кроме посадских и стрельцов там были поселяне. Собрания день ото дня становились бурнее. Псков (выражаясь словами летописи) разделился надвое: одни, не доверяя Димитрию, готовы были еще держаться царя Василия, другие надеялись, что за Димитрием будут они избавлены от властительских насильств; тогда было все исполнено мздоимания и грабежа, всякая правда вывелась из Пскова, всякая добродетель потоптана и предана неправде, лжи и лукавству: властители умножили воров и обманщиков, поклепщиков, подметщиков, грабителей – кормильцев своих; им числа не было, и многих совратили они с правого пути; не оставалось праведным места, где прожить[575]. Думали, что с новым царем будет лучше. Вспоминалось короткое льготное время при первом Димитрии, и возникали надежды.

Когда таким образом волновался город, 1 сентября 1608 года разнесся по городу слух, что «немцы», которыми давно пугали псковичей, подошли к городу и стоят на Устье у Николы. Это так взволновало всех, что уже никак нельзя было удержать толпы.

Все закричали, что передаются Плещееву. Сторонники вора отворили великие ворота, народ посыпал в поле, и у церкви Алексея – Божьего человека начали псковичи целовать крест царю Димитрию.

2 сентября вошли плещеевские ратные люди в город, и на другой день совершилось крестное целование Димитрию от всего города. Всех сидевших в тюрьме севрюков, присланных Шуйским, выпустили с честью, накормили, одели и отправили под Москву. Плещеев объявлен воеводой в Пскове. Псковичи послали с повинною к царику в Тушино. Вслед за тем началась поголовщина. Собирали ратных и отправляли на помощь Димитрию, собирали деньги и запасы. Тогда досталось богатым гостям. Прежде мирволил им Шереметев; теперь они-то и должны были платить и содержать ратных.

Вслед за Псковом Иван-город покорился Димитрию. В Орешке Михайло Глебович Салтыков признал тушинского царика.

Города Восточной России с прихода вора под Москву поддавались ему быстро один за другим, и притом так, что как скоро признает его царем город – вслед за тем признает его и весь округ, который к городу тянет. Город был средоточием своей земли; жители приписанных к городу пригородов, станов и волостей привыкли повиноваться городу: оттуда рассылались приказания и распоряжения, туда доставлялись подати, и город платил и отвечал государству за всю землю или область; если происходило какое-нибудь всенародное совещание, то в том же городе; город земле указывал; жители в своих селах, деревнях, починках не рассуждали о том, как исходит управление над ними сверху из Москвы: для них достаточно того было, что город их велит им делать то и другое. Поэтому когда говорилось о городе, то за малыми исключениями разумелся и весь уезд его.

Первым[576] сдался Переяславль-Залесский с его уездом, куда тотчас нахлынули ратные люди царика. Игумены тамошних монастырей поспешили покорностью вымолить себе от Димитрия грамоты, охранительные для их имений[577]. Потом в Суздале какой-то Меншик Шипов убедил жителей целовать крест законному царю Димитрию. Архимандрит Галактион пристал к нему, и пример архимандрита подействовал на тех, которые еще колебались. 14 октября[578] весь уезд вслед за городом признал царя тушинского.

Сапега, стоя под Троицею, заправлял сдавшимися городами; он в октябре отрядил в Суздаль Лисовского, чтобы оттуда приводить к повиновению соседние города. Воеводой назначен был в Суздаль Федор Плещеев[579] и при нем поляк пан Иеремий Боярский[580]. Сам царик от себя послал суздальцам похвальную грамоту.

Сдался Углич. Сапега прислал туда какого-то пана Очковского, который тотчас же начал своевольничать[581].

Ростов упорствовал. Там был митрополитом Филарет Никитич. Он удерживал жителей в повиновении царю Василию Шуйскому. В тушинском лагере, однако, знали, что этот человек не был из числа искренно преданных Шуйскому. Филарета нужно было достать. Прежде ему послали увещания. Он не принял их. Тогда решились достать его силою. Переяславцы собрались с московскими людьми, присланными Сапегою из-под Троицы, и пошли на Ростов. Они напали на него врасплох 11 октября. Филарет тогда вошел в соборную церковь, облачился в архиерейские одежды; народ столпился в церкви. Митрополит приказал протопопам и священникам причащать народ и приготовить к смерти. Переяславцы, овладев городом, ринулись на соборную церковь. Ростовцы стали было защищать двери, но митрополит подошел к дверям, приказал их отворить, встречал переяславцев и начал их уговаривать, чтоб они не отступали от законной присяги. Переяславцы не слушались, бросились на митрополита, сорвали с него святительские одежды[582], одели в сермягу, покрыли голову татарскою шапкою, посадили на воз вместе с какою-то женкою, конечно, для насмешки, и в таком виде повезли в Тушино. Тогда ограбили церковь, где находились мощи ростовских чудотворцев, изрубили в куски серебряный гроб святого Леонтия и золотое изображение угодника[583]. Довольно людей было перебито при обороне церковных дверей[584].

Димитрий принял Филарета с почетом. Филарет не обличил пред всеми вора, хоть прежнего Димитрия он знал лично очень хорошо и никак не мог теперь ошибиться. «Филарет, – говорит Авраамий Палицын, – был разумен; не склонился ни направо, ни налево[585], и в истинной вере пребыл тверд». Его нарекли патриархом. Димитрий дал ему в почесть золотой пояс, приставил рабов служить ему. По свидетельству иноземца[586], Филарет подарил Димитрию дорогой восточный яхонт, находившийся в его жезле. Но в Тушине все-таки побаивались Филарета, не доверяли ему и подстерегали за каждым его словом и мановением. Было отчего. Признавши первого Димитрия, получивши от него милости, он потом служил Шуйскому, открывал мощи младенца Димитрия, теперь служил второму Димитрию и, конечно, не мог быть ему столько же предан, сколько сам ему был нужен.

Тем не менее именем новонареченного патриарха писались грамоты, и признание Филаретом Димитрия усиливало доверие и расположение к этому новому Димитрию. Филарета считали ближайшим родственником прежней царской династии.

Назначенный в Ростов воеводою Тимофей Биюков, обрусевший немец, и приданный ему в товарищи поляк Николай Яздовский отправили партию из ростовцев для подчинения Димитрию городов Романова и Пошехонья. В обоих городах служилые, посадские и всякие люди присягнули на имя Димитрия и его матери. Тот же Биюков послал привести на верность Димитрию и Ярославль[587]. Как только распространилась там весть об успехах Димитрия, черные люди взбунтовались, начали угрожать лучшим; многие лучшие бросали свои дома и бежали для спасения жизни. Воевода князь Федор Борятинский, чтоб не быть растерзанным, присягнул Димитрию, выпросивши себе потом от Димитрия маетности[588]. По его примеру англичане и немцы, жившие в этом торговом городе, и некоторые русские торговцы думали было спасти свои имущества признанием вора, присягнули ему с условием, чтоб их не отдавали на грабеж черни. Другие поспешили убраться, захвативши с собою свои имущества и товары. Так как Ярославль слыл городом торговым и богатым, то царик отправил туда Ивана Волынского и Петра Головина с поляками и приказал отписать на государя имущества бежавших, да сверх того послал туда своего стряпчего достать там «красного питья» и других предметов для дворцового обихода. Посланные не могли отписать имуществ бежавших и доносили, что беглецы все забрали с собою, покинувши пустыми свои дворы и лавки[589]. Новые посланные от царя вступили в пререкания с Борятинским о праве власти и управления. С оставшихся жителей собрано было до 30 000 рублей на содержание тушинской рати и на боевые запасы, а жители подверглись тягости содержать гарнизон в 1000 человек, и эти гости позволяли себе там всякого рода грабежи в лавках и в домах обывателей[590].

Местное духовенство спешило высказаться со своею преданностью царю Димитрию. Спасский архимандрит Феофил послал дары царику в Тушино и его гетману Сапеге и очень сожалел, когда по слову Сапеги в Ростове его не допустили совершить пути в Тушино для поклонения царю. Он боялся, чтоб через то не быть от царя Димитрия Ивановича в опале[591].

Взятие Ярославля подействовало на близкие города по Волге и на севере. Покорилась добровольно Кострома; игумены тамошних монастырей, Ипатского и Богоявленского, с кружком местных дворян, детей боярских и посадских людей поехали в Тушино с повинною царю Димитрию, а вслед за тем посланный им нарочно князь Иван Львов приводил к присяге на верность ему жителей Костромского уезда, как разом Ярославского и Пошехонского[592]. В Костроме поставили воеводой князя Мосальского-Горбатого. Покорились Рыбная Слобода, Молога, Юрьев-Поволжский, Галич, Кашин, Бежецкий Верх, Пошехонье, Чаронда, Тверь, Белоозеро, Торжок. Борятинский послал в Вологду письмо и целовальную запись. Чернь заволновалась; воевода Никита Михайлович Пушкин и дьяк Рахманин-Воронов удерживали ее, ничего не могли сделать и, выжидая времени, уступили. Лучшие люди в Вологде для спасения своих имуществ в угоду черни также целовали крест вору. Послали оттуда наказ в Тотьму, – и этого города жители, по современному выражению, «от нужи со слезами крест целовали»[593]. Из покорившихся краев посылались к царю Димитрию духовные и светские люди с повинною, а царик приказывал собирать на себя разные столовые запасы и везти в его стан[594].

Во Владимире воеводою был окольничий Иван Годунов. При вступлении Димитрия на престол он вместе со свойственниками Годуновых был удален на воеводство в Сибирь. Казалось бы, если на кого, то на него можно было надеяться. Партия Димитрия, в каком бы виде она ни возрождалась, была прирожденно враждебною всякому тому, кто был близок по крови к Годунову. Этот воевода не мог, как Годунов, быть расположен и к Шуйскому. Шуйский хотел его перевести в Нижний, а на его место посадить во Владимире Третьяка-Сеитова; но Годунов не выехал из Владимира. Сначала он хотел было сопротивляться войскам тушинского царика, но когда Суздаль отпал к Димитрию, а Василий Шуйский оказывал Годунову недоверие, Годунов присягнул Димитрию. Годунов привел ко крестному целованию Владимир[595], поехал сам в Тушино, 13 ноября поклонился вору и был им обласкан[596]. Пример Годунова должен был усиливать партию царика и служить новым подтверждением того, что он истинный Димитрий. Впрочем, 16 ноября во Владимире был от царя Димитрия другой уже воевода – Михайла Вельяминов; Годунов оставался в воровском полчище под Москвою[597].

За Владимиром покорились имени Димитрия Шуя, Балахна, Лух, Гороховец, Муром, Арзамас, Шацк[598].

Стали передаваться города и волости на востоке, населенные инородцами. Мордва и черемисы вооружились во имя его. Касимовский царь Ураз-Махмет изменил Шуйскому, признал Димитрия, собирал из низовых князей и мурз ратную силу в пользу Димитрия[599], испросил у него сберегательные грамоты для имений своих и своей родни[600], а впоследствии для сына своего Магмет-Мурата пожалование в собственность Юрьева-Поволжского[601].

Нижний Новгород удержал в повиновении Василию воевода Алябьев. Этот город в то время имел уже важное значение. Он был средним пунктом восточной торговли: тут была главная таможня для товаров, плывших по Волге и, по причине разгрузки, производился обширный торг. Поэтому тут проживало несколько купеческих домов, которые были связаны интересами с московскими гостями, стоявшими за Шуйского. Вообще торговые люди, как люди богатые, были на стороне Шуйского, и потому Нижний, как по преимуществу торговый город, больше чем какой другой город казался преданным и верным царю Василию. Но и из Нижнего многие, принадлежавшие к черни, ушли из города в шайки и ополчались за Димитрия.

Не поддавалась Димитрию Рязань, удерживаемая Ляпуновыми, которые ненавидели Шуйского, но не хотели менять его на вора. Оставались верными царю московскому Смоленск и Коломна.

Новгород был уже близок к переходу на сторону тушинского царика. Михайло Васильевич Скопин-Шуйский выслал в Швецию Семена Васильевича Головина (своего шурина) да дьяка Сыдавного, а сам хотел дожидаться их в Новгороде. Но он увидал, что новгородцы волнуются. Пример Пскова на многих действовал в Новгороде. Скопин советовался с новгородским воеводою Михайлом Игнатьевичем Татищевым. Они вдвоем сообразили, что во́йска при них немного, и Скопин вышел из города с теми, которые у него были, к Ивангороду; на дороге он услышал, что Ивангород уже отпал от Шуйского. Из отряда Скопина некоторые убегали назад в Новгород. Скопин отправился к Орешку, но в Орешек Михайло Глебович Салтыков, тамошний воевода, не пустил его и объявил себя за Димитрия. Скопину оставалось самому убежать в Швецию, чтобы выпросить иноземных сил и с ними войти в Новгород. Он находился уже на устье Невы, на пути в Швецию, как вдруг явилось к нему из Новгорода посольство. Митрополит Исидор подействовал на новгородцев: они всем городом обещались стоять за Шуйского и пожелали воротить Скопина. За ним послали старост из пяти концов города; догнавши Скопина, они просили его вернуться и целовали крест за весь Новгород. Скопин воротился, его приняли с честью. У молодого полководца была способность действовать на толпу и направлять ее.

В Тушине услышали, что Новгород, хотевши было отпасть от Шуйского, снова сопротивляется Димитрию. В Тушине разочли, что для этого нужно послать к Новгороду отряд, чтобы своим доброжелателям придать отваги и испугать недоброжелателей. Был послан полковник Кернозицкий с литовскими людьми. Когда он приблизился к Новгороду, в городе сделалось смятение, стали подозревать друг друга в измене. Тогда Михайло Игнатьевич Татищев вызвался идти предводительствовать войском, которое нужно было вести против Кернозицкого. Татищева не любили в Новгороде; его недоброжелатели пришли к Скопину и сказали: «Мы чаем, Михайло Татищев затем идет на литву, что хочет изменить царю Василию и Новгород сдать». Скопин, вместо того чтоб защищать Татищева, собрал ратных людей новгородцев и сказал им: «Вот что мне говорят про Михайла Татищева, рассудите сами!» Недоброжелатели Татищева подняли крик и так вооружили всех против него, что толпа бросилась на него и растерзала…

Скопин похоронил тело его в Антоньеве монастыре[602], а имущество его было продано с публичного торга[603]. Так окончил жизнь этот человек, один из главных виновников убийства сидевшего на престоле под именем Димитрия: прошлое не спасло его от подозрения, чтоб он не мог пристать к новому претенденту на имя Димитрия. Тогда в Московском государстве уже никому не верили, и редкий по совести мог сам за себя поручиться.

Кернозицкий безотпорно приблизился к Новгороду и расположился в Хутынском монастыре. Город заволновался. Лучшие люди, ради спасения от грабежа в случае насильственного взятия города, кричали о сдаче. Но разошелся слух по Новгородской земле, что литва подходит к Новгороду; поселяне стали собираться в ополчение и спешить на выручку городу. В Тихвине составилась рать под начальством Степана Горихвостова, а из Заонежских погостов ополчились крестьяне под начальством Евсея Резанова. Оба ополчения пошли спасать Новгород. Тихвинцы шли вперед и дошли до Грузина. Тут несколько человек из них попались в плен. Литовские люди привели их в свой стан и стали пытать и допрашивать: «Сколько ваших?» Те были люди простые, не знали счету и не могли объяснить им, если б и хотели; они только и говорили, что сила большая идет. Литовцы в самом деле вообразили, что против них идет огромное войско, и отступили от Хутыня. Кернозицкий стал в Старой Русе[604].

Но если Новгород оставался еще во власти Шуйского, то окрестности быстро поддавались Димитрию; дело Василия Шуйского все-таки, казалось, шло к проигрышу в Новгородской земле, как казалось проигранным и в других русских землях.