В печальных обстоятельствах Шуйский решился обратиться к чужой помощи. Еще в 1607 году шведы предлагали Московскому государству содействие и пособие. Выборгский комендант писал королевскому воеводе князю Мосальскому и предлагал помощь. По приказанию Шуйского ответ был дан не только отрицательный, но надменный: «По Божией милости у нас все служат великому государю царю и великому князю Василию Ивановичу, и нет никакой розни между нами и вперед не будет; а вы, неведомо каким воровским обычаем, пишете такие непригожие и злодейские слова». Воевода, скоро после того отпавший от Шуйского, уверял, что у государя московского есть многие собственные рати и он не нуждается в наемных. Чрез несколько времени король шведский, зная печальное положение России, послал гонца к самому царю. Правительство московское решилось скрывать от соседей свою беду, притворяться сильным. Царь в то время стоял под Тулою против Болотникова. По его приказанию бояре в Москве говорили шведскому гонцу, будто царь пошел в поход против крымского хана. Вообще московские бояре отнеслись тогда вежливо к шведам, благодарили короля за предложение помогать, но уверяли, что в их государстве нет такой смуты: если и были воры и разбойники, то их уже побили. «Объявляем, – было сказано в ответ, – что недруга у нас никакого нет, а хотя какой пограничный государь и помыслит какую недружбу начать, нам это не страшно: мы помощи чаем от единого Бога, и самому тебе известно, что у нашего государя многие несчетные русские и татарские рати»[566].

Но когда Тушинский вор стал под Москвою, когда с каждым днем прибывали к нему польские дружины, юг отпал от царя, на востоке города стали колебаться, в самой Москве стали думать и так, и иначе, – тогда Шуйский вспомнил о шведской помощи и отправил князя Михайла Васильевича Скопина-Шуйского в Новгород, чтоб оттуда начать переговоры со шведами. Новгород держался крепко Шуйского; была надежда на этот город и его землю. Можно было собрать ополчение, а между тем Скопин должен был послать посольство в Стокгольм и уговориться насчет присылки шведского войска.

Войско царика, стоя в Тушине, увеличивалось беспрестанно приходящими поляками. Большая часть этого войска состояла из сбродных команд, составленных на свой счет панами или же служивших каждая на свой счет – товариществом; к ним собирались шляхтичи и назывались товарищами; как вообще делалось в польском войске, такая команда составляла конфедерацию, устанавливала правила, как поступать и вести себя, и все обязывались присягою повиноваться избранному предводителю. Сверх товарищей в обозе было множество пахолков и слуг. Конные воины носили название гусар, панцирных и казаков. Гусары были вооружены длинными копьями, которых концы волочились по земле, почему они назывались влочнями; на этом копье, воткнутом у луки седла, привешен был двухцветный значок. Кроме копья, у гусар был палаш, называемый тогда концер, и маленькое ружье. На голове у него был железный шишак, на теле сетка: у одних сетка была из плетеной проволоки, у других из железных колец, а у многих были панцири из блях; на ногах – полусапожки с особенным родом шпор, называемых гусарскими; на лошадях у них гусарские седла накладывались на звериные шкуры, у знатных леопардовые, у пахолков заячьи и волчьи; для красы приделывали к бокам коня большие орлиные крылья. Казацкое оружие было короткое копье, полгак и секира. Сабли были равномерно и у гусаров, и у казаков. Любимый цвет жупанов или внутренних одежд был белый, а верхний плащ, накинутый сверх вооружения, был голубой или синий. Таков был наружный вид поляков, служивших тогда в Тушине. Запорожцы, вооруженные самопалами и копьями, узнавались с первого взгляда по широким красным шароварам, черным киреям и большим бараньим шапкам. Донцы и московские люди были одеты чрезвычайно разнообразно, смотря по состоянию, и отличались издали по своим колпакам, высоким воротникам и собранным в складки длинным рукавам. Многие из них были вооружены луками и колчанами со стрелами за плечом. Пестрота была чрезвычайная как в одежде, так и в нравах, и в речи. Всего более должна была бы слышаться там речь южнорусская, потому что из Южной Руси было больше половины народу. Всего войска в Тушине было: поляков до 18 000 конницы и 2000 пехоты, да сверх того запорожских казаков тысяч тридцать и донских пятнадцать. Затем следует прибавить московских людей неопределенное число. Сами предводители не знали, сколько их было, ибо одни убывали, другие прибывали. Главная сила «вора» была в казачестве, которое стремилось к ниспровержению прежнего порядка и к установлению казацкой вольницы. У казаков, постоянно поддерживаемых приливом всего, что не уживалось в Польше, Литве и Московском государстве, образовался, хотя неясно и неопределенно, свой образец общественного строя: отсутствие родовитости и равенство по происхождению, отсутствие писаного закона и замена его волею общества, выборная власть и выборный суд, и затем – личное право каждого идти куда угодно. Все это сходилось с задушевными желаниями черни.

Наступила осень. Стали поляки думать, как им зимовать. Некоторые советовали стать около столицы в волостях; другие представляли, что разделить таким образом силы опасно; большинство положило на том, что следует остаться зимовать на том самом месте, где они стоят. Тогда начались постройки, и Тушино стало обращаться в город очень быстро. Построили из хвороста с соломой загоны или конюшни для лошадей. Для людей вырывали землянки и в них устроили печи. Те, которые были познатнее и побогаче, привозили из ближних сел и деревень избы и ставили их себе в обозе; у иных были и погреба при избах. Для царя и царицы построили просторное помещение. Тушино сделалось и местом торговли: набралось купцов тысяч до трех; они стояли особым обозом от военного, и там продавалась всякая всячина. «Гультаи» жили весело и шумно; водки и пива было разливное море, как говорится. Ротмистры отправлялись по окрестностям, приказывали курить вино и варить пиво на войско, и русские поневоле все это на них приготовляли. Поляки поселялись в селах и гоняли русских на винокурни и пивоварни, а собираемые запасы отправляли в табор: туда привозили печеные хлебы: житные боханами, а пшеничные калачами и булками, масло, соль, овес. Для мяса гнали в Тушино быков, баранов и гусей. Игра в карты и кости забавляла гультаев и доводила их до драк и убийств: это также разнообразило жизнь. С панами были целые псарни, и они гонялись за зверьми по окрестным лесам, которых в то время было изобилие. Но более всего веселили жизнь воинов Димитрия женщины. Их было там множество. Туда из Литвы, Польши и Московского государства стекались толпами распутные женщины, почуяв лакомую жизнь. Сверх того удальцы хватали русских жен и девиц: отцы и мужья приходили просить их возвращения, а жолнеры не иначе отпускали их, как за деньги, да еще часто так, что возьмут деньги, а женщины не отпустят и говорят, что не получали денег, да в другой раз возьмут и отпустят за деньги, потом гонятся за отпущенными – и снова отнимут, и говорят, чтоб в третий раз внесли деньги и снова надобно выкупать. Сами женщины нередко осваивались с жизнью в лагере, привязывались к молодцам, и когда мужья и отцы выкупали их, то они сами бежали из дому и вешались на шеи любовников. «”Ох, – кричали они, по выражению современника, – вы – свет-благодетели!” Были они, – говорит он[567], – очарованы волшебством, и оттого изгарали сердца их». Такой вид получило Тушино в конце осени.

Сапега хотя и подружился с Рожинским, но честолюбие не позволяло ему признавать его власть, да и чью бы то ни было. Он вызвался взять Троицкий монастырь. Это было важно для видов поляков. Троицкий монастырь стоял на дороге из Москвы в заволжский край; по этой дороге привозили в Москву запасы; по этой же дороге в тушинский лагерь должно было доставляться продовольствие. Овладеть этой дорогой значило обратить в свою пользу главный продовольственный путь и затруднить его неприятелю. Поэтому, даже не взявши Троицы, было выгодно поставить под монастырем войско, чтоб не допускать подвоза к столице. Взять монастырь было выгодно в двух отношениях: во-первых, монастырь был богат; приманчиво было завладеть его сокровищами и деньгами, но еще более он был важен в нравственном отношении: это было самое святое место Московского государства. Монастырь был за Шуйского и поддерживал падавшее его значение на Руси. Архимандрит Иосиф и келарь Авраамий Палицын рассылали по Руси грамоты, возбуждали верных стоять за царя Василия и не доверять прельщениям обманщика. В Новгород, в Вологду, на край студеного моря, в страны поволжские, в Казань, Нижний Новгород и даже в далекую Сибирь достигали их послания, и если где русские колебались отпасть от Шуйского, то часто именно потому, что Сергий и Никон чудотворцы – за него; ополчения шли к Москве и, проходя мимо Троицы, заходили в обитель: там получали благословение и ободрение; монастырь не жалел своих сокровищ на пожалованье ратным людям, содержал у себя ратную силу и кормил ее на свое иждивение. Святых Сергия и Никона народное верование считало дарователями побед. Димитрий вырос бы высоко, если б в этом монастыре вместо Шуйского молились за него и желали добра ему.

Ближайшим поводом к походу под Троицу тогда послужило то, что монахи, вышедши из стен своей обители и из лесов, нападали на гонцов, отправляемых от имени Димитрия по русским землям. Летописец повествует, что Сапега говорил: «Царь Димитрий Иванович! Стужают твоему благородству эти седые грай-вороны, гнездящиеся в своем каменном гробе! Они нам делают всякие пакости. Слух носится, что ждут князя Михайла Скопина со шведами; когда они придут, то займут Троицкую твердыню и могут быть вам опасны. Пока еще они не окрепли, пойдем смирим их; а если не покорятся, то мы рассыпем по воздуху их жилища».

Под Троицу отправился Сапега со своими сапежинцами, и к нему пристал Лисовский, у которого было тысяч до шести казаков, разного сброда Московской земли удальцов из украинных стран[568].

Переметчики донесли в Москву, что к Троице идет Сапега, и государь тотчас послал в погоню за Сапегой войско под главным начальством брата своего Ивана. Сапега уже был недалеко от Троицы, в селе Воздвиженском, как услышал, что московское войско идет за ним; он поворотил назад и дошел до деревни Рахманцы. Произошла битва; сначала московские люди, бывшие с Лисовским, отступили перед своими земляками; потом передовой полк московского войска под начальством Григория Ромодановского сцепился с казаками; подались и казаки. Но потом Сапега двинулся сам с гусарами и пятигорцами и поправил свое дело. Сторожевой полк Федора Головина дрогнул, смешался, побежал, напер на большой полк, и тот пришел в беспорядок. Русские были разбиты совершенно. Поляки преследовали их до села Братовщины. Только князь Григорий Ромодановский, у которого тогда убили сына, показал, говорит летописец, «храбрость и дородство». Тогда победители нахватали пленных, и в числе их поляков, которых целая хоругвь служила Шуйскому[569].

Сапега, отделавшись от неприятеля, повернул назад по своей дороге и на другой день, 23 сентября, дошел до Троицы.

Эта новая потеря еще более повредила Шуйскому. В его войске были новгородцы, псковичи, дворяне и дети боярские заволжских уездов. От беспрестанных неудач они потеряли надежду; они услышали, что в разных краях Руси бродят поляки, что уже многие города отступились от Шуйского, – и они самовольно разъехались по домам. Трудно было удержать их, когда они боялись за оставленные семейства и каждую минуту могли опасаться, что противная сторона отмстит на их женах и детях за их службу Шуйскому. Нельзя было поручиться, чтобы край, сегодня верный Шуйскому, не изменил ему завтра. Шуйский, говорит летописец[570], видел, что над ним гнев Божий. Шуйский то обращался к церкви и молитве, то призывал волшебниц и гадальщиц, то казнил изменников, то объявлял москвичам: «Кто мне хочет служить, пусть служит и сидит в осаде; а кто не хочет, пусть идет теперь же; а оставшись, пусть после не бегает: я никого не силую». – «Мы все готовы помереть за дом Пресвятые Богородицы!» – кричали ему москвичи. Никто не осмелился явно сказать, что не желает Шуйскому служить: боялись, что Шуйский хочет только этим путем узнать своих недоброхотов. Все целовали крест на верность царю, но очень многие на другой день после того бежали в Тушино. Не то чтоб тут была какая-нибудь вера в Димитрия; не всех и ненависть к Шуйскому побуждала бежать. Многие так поступали ради пробы выгод. Побывавши в Тушине, ворочались в Москву, а потом, поживши в Москве, снова ехали в Тушино. Послужат Димитрию – воротятся к Шуйскому; потом опять едут, признают вора Димитрием, а когда у Димитрия им надоест, приезжают снова с повинною на верную службу Шуйскому. Для ратных людей ни Димитрий, ни Шуйский не имели авторитета законности; и тот и другой давали жалованье; получив жалованье от Шуйского, беглецы получали жалованье в Тушине, а потом ворочались, выпрашивали прощение и служили Шуйскому, пока им давалось жалованье от Шуйского; и так случалось, что иной москвич раз пять или шесть бегал из Москвы в Тушино и ворочался назад. Москвичи торговцы привозили из Москвы в Тушино и припасы, и одежду, и лекарства, брали за это хорошие деньги, и Тушино было в изобилии, а Москва день ото дня терпела недостаток; только московские торговцы, разживаясь в Тушине, сберегали копейку про черный день. Происходило по нескольку раз целование креста: беглец, пришедши в Тушино, целовал крест царю Димитрию; когда ворочался с повинною, то целовал крест царю Василию. Таких называли перелетами. Удостоверившись в их непостоянстве, поляки и казаки не стали дорожить ими и презирали их. Чувства долга не оказалось в наличности. Родственники и даже родители отпускали таким образом своих кровных, говоря: «Если возьмут Москву, нам будет легче, когда родня наша служит в Тушине». Очень много бежало к царику холопей. Тогда-то, вероятно, чтоб приманить отходящих от вора, установлен закон, что холопи, убежавшие от своего господина воровством, если ворочались и приносили вину свою, то их следовало отпускать на волю, а не отдавать прежним господам[571].

От этого действительно многие возвращались от Тушинского вора; но зато многие и бежали к вору именно для того, чтоб снова потом воротиться и получить от царя Василия Шуйского прощение и свободу.

Царь Василий хоть постоянно казался милостивым и прощающим, но не раз и казнил недоброжелателей. Между виновными попадались и невинные. Царь не смел трогать только тех, которые были посильнее: им прощалось многое такое, за что казнили других неважных. Никто не уважал царя; им играли как ребенком (говорят современники), точно так же как в Тушине обращались с царем тушинским. У последнего, как сталось изначала, всем управлял, всеми повелевал Рожинский. Явились было недовольные его властью и хотели снова поставить гетманом Меховецкого. Несмотря на то что на Меховецкого наложено было ба́ндо, он находился тогда в войске. На это смотрели снисходительно, пока не узнали, что его готовят на место Рожинскому. Тогда Рожинский стал искать его, чтоб убить. Меховецкий ушел к царику; Рожинский взял четырех слуг, бросился в царскую избу и при глазах царика приказал убить баннита. Царик оскорбился, гневался, а Рожинский закричал на него: «Молчи, а не то я и тебе голову сорву!» Царик должен был терпеть и повиноваться: если он нужен был для поляков, то и сам он без поляков не мог существовать.