При быстром успехе воровского дела недоставало только стеснить покрепче Москву, заставить ее испытать голод: тогда враждебная царю Василию партия взяла бы верх и в Москве, как она взяла уже верх в иных городах. Так и рассчитывали в Тушине, и с этою целью Сапега деятельно занимался осадою Троицы. Кроме Лисовского, с ним были со своими отрядами князь Адам Вишневецкий, Тышкевич, Будзило, Виляновский, Микулинский, Стравинский[605]. Сначала казалось полякам взять монастырь нетрудным делом. Стена монастырская была не высока, всего до двух с половиною сажен до зубцов, с зубцами до 3½, а в некоторых местах даже менее, всего же пространства занимала 550 сажен. Эти стены, по тогдашнему способу постройки, разделяли на бои, то есть отделены были ярусы с отверстиями для выстрелов; было три рода боев: подошевный, средний и верхний; последний был уже на верху стены, на одной черте с зубцами; сверху над зубцами были крыши. Эти невысокие стены были очень толсты: три сажени в ширину, и сделаны из твердого камня. В стене были башни разного вида[606].

С восточной стороны окаймлял монастырь лес, с юга и с запада за стеною было несколько прудов; итак, с западной и южной стороны обитель была защищена водою. На западной стороне, против Погребной башни, и на северной, против Конюшенной, были особые монастырские заведения – на первой пивной двор, а на последней конюшенный двор; эти дворы составляли в военном отношении как бы передовые укрепления. В монастыре было ратных тысяч до трех с лишком или более. Начальствовали ими двое воевод – Григорий Борисович Долгорукий-Роща и Алексей Голохвастов: оба были враги между собою. Долгорукий был тот самый, который, передавшись первому Димитрию, служил ему усердно воеводою в Путивле. Казалось, плохой из него был слуга Шуйскому; но Долгорукий, искренно служивший первому Димитрию, которого признавал по совести настоящим, не хотел служить второму, будучи убежден, что он обманщик. Кроме ратных людей, в монастырь набилось множество поселян из монастырских слобод, сожженных отчасти неприятелями, отчасти самими жителями. Это многолюдство имело и выгоды, и невыгоды: здоровые и нестарые поселяне были годны на военное дело в случае нужды; здоровые женщины исполняли разные работы. Но зато женщин было так много в тесном пространстве, что, по известию очевидцев, иным приходилось родить младенцев при чужих людях, и никто со «срамотою» своею не скрывался. Теснота увеличивалась еще от множества скота, загнанного в монастырскую ограду.

Сапега и Лисовский, подошедши к Троице, сперва с войском своим объехали монастырь вокруг. Раздавалась военная музыка. Литовцы и русские тушинцы кричали и похвалялись, пугая осажденных. Потом войско расположилось станом – Сапега стал на западной стороне, Лисовский на юго-восточной, у Терентьевской рощи. Приказали строить остроги с избами.

Прежде начатия военного дела Сапега 29 сентября пробовал склонить монастырь к сдаче убеждением. Он послал московского человека, по имени Безсона Руготина, с одним письмом к воеводам, а с другим к архимандриту Иосифу. «Пишем к вам, жалуючи вас, – писал он к воеводам, – покоритесь царю Димитрию Ивановичу, сдайте мне город, будете зело пожалованы от царя Димитрия Ивановича, как ни один из великих ваших не пожалован от Шуйского; а если не сдадите, то знайте, что мы на то пришли, чтобы, не взяв его, не уходить отсюда; сами ведаете, сколько городов мы взяли; и Москва, и царь ваш в осаде. Мы в том ручаемся, что не только будете наместниками в Троицком городе, но царь даст вам многие города и села в вотчину; а не сдадите города и мы возьмем его силой, тогда уже ни один из вас в городе не увидит от нас милости».

В письме к архимандриту он припоминал милости царя Ивана Васильевича к Троицкому монастырю и его монахам, уличал их, что они платят неблагодарностью сыну его Димитрию Ивановичу, и оканчивал письмо так: «Пишем тебе словом царским, святче архимандрите: прикажи попам и монахам, чтоб они не учили войско противиться царю Димитрию Ивановичу, а молили бы Бога за него и за царицу Марину Юрьевну, а нам город отворили безо всякой крови; а не покоритесь, так мы зараз возьмем замок ваш и вас, беззаконников, порубаем всех!»

Воеводы и военачальники собрали совет с архимандритом и соборными старцами и составили вместе такой ответ:

«Темное державство, гордые военачальники Сапега и Лисовский и прочая дружина ваша! Десятилетнее отроча в Троицком Сергиевом монастыре посмеется вашему безумному совету. Мы приняли писание ваше и оплевали его: что за польза человеку возлюбить тьму паче света, променять честь на бесчестье, ложь на истину, свободу на рабство, истинную веру греческого закона оставить и покориться новым еретическим законам, отпадшим от Христовой веры, проклятым от четырех вселенских патриархов? Что нам за приобретение и почесть – оставить своего православного государя и покориться ложному врагу и вам, иноверной латине, и быть хуже жидов. Жиды, не познавши, распяли своего Господа, а мы знаем своего православного государя. Как же нам, родившимся в винограде истинного пастыря Христа, оставить повелеваете христианского царя и хотите нас прельстить ложною ласкою, тщетною лестью и суетным богатством! Богатства всего мира не возьмем за свое крестное целование».

Воеводы, все ратные люди и все находившиеся в осаде целовали крест стоять крепко и верно. Распределили людей, где кому стоять. Назначили голов из старцев и дворян, по башням и воротам устроили орудия в боях и строго приказали, чтоб всякий знал свое место. Других назначили помогать им и подавать нужное. Оглашено было, чтобы никто без воеводского позволения не смел выступать на вылазку.

Осаждающие в виду монастыря покатили из своего стана туры на колесах – подвижные деревянные батареи – и расставили их вокруг монастыря; было всех девять тур: их поставили на южной, западной и северной стороне[607]. Между турами по всей их линии рыли глубокий ров и землею, добытою из него, насыпали вал.

Из девяноста орудий, поставленных на турах, начали палить по монастырю каждый день без отдыха с утра до вечера и ночью. Но эти выстрелы мало вредили осажденным. Орудия у литовских людей были небольшие и стояли довольно далеко, так что пускаемые ядра не долетали до монастыря, а падали в пруды и на пустые места; те же, которые попадали в стены, были уже на отлете и только царапали камни. Стрельба шла плохо: по известию современника[608], случалось, что с утра до вечера направляли выстрелы в одно место и никак не могли повредить стены.

13 октября предводители устроили в своем стане пир. Раздавалась веселая, дикая музыка. Целый день войско и казаки пили, пели, скакали на лошадях, стреляли для забавы. Когда стало вечереть, толпы всадников выступили одна за другою; за ними развевались знамена густо, как лес. Наконец, вокруг всего монастыря растянулись разнородные рати: тут были и поляки, и литва, и казаки донские, и татары, и инородцы, и свои русские московские люди, слуги вора. Сапежинцы – с западной и северной стороны, лисовчики – с южной и восточной; стреляли разом со всех тур. Крикнуло все войско громким голосом и бросилось к монастырю; катили деревянные тарасы на колесах, чтоб защищаться от выстрелов: несли лестницы для приступа.

Уже темнело. Весь монастырь поднялся на ноги, все поспешили на стены, принялись палить. Когда осаждающие подходили ближе, выстрелы монастырские из пушек и пищалей так начали их поражать, что у них бодрость пропала: все они чересчур пировали днем, и теперь большая часть была на похмелье. Они побросали свои лестницы и тарасы и побежали. Довольно их и легло. Тогда ободренные русские выскочили из монастыря и потащили в ограду брошенные лестницы, покатили туда же и тарасы: на несколько дней было чем им готовить пищу и не нужно было подвергаться опасности, выходя за дровами.

В следующие дни за тем опять стали палить литовские люди со своих тур. Но удачный отбой приступа придал тогда бодрости осажденным. Архимандрит и монахи рассказывали, что является в видениях св. Сергий, велит не унывать и обещает спасение. Несколько раз подъезжали литовские люди к монастырю и заводили разговор. «Видите ли наше множество? – кричали они. – Не губите себя напрасно, сдайтесь!» Иные смельчаки наездники подскакивали к стенам, ругались над осажденными и вызывали их на расправу. Осажденные не только храбро отбивались, но сами делали вылазки на врагов. Один раз во время такой вылазки взяли они в плен ротмистра Брушевского и под огнем стали допрашивать. Он сказал: «Наши гетманы на том стоят, чтоб взять монастырь, выжечь и разорить церкви и побить всех людей: они не отойдут от монастыря, не взявши его, хотя бы год пришлось стоять. Теперь уже ведут подкоп под городовую стену и под башни». Напрасно его допрашивали: куда именно ведут подкоп. Брушевский все твердил, что не знает этого. Весть о подкопе возбудила ужас. Самые пылкие и отважные, готовые выступить на вылазки, теряли мужество при мысли, что нежданно могут полететь на воздух. Ожидание каждую минуту гибели было страшнее всякого нападения. Был между троицкими слугами один по прозванию Влас Корсаков. Он признавался искусным в землеройстве: ему поручили под башнями и под стенами копать землю и делать слуховые колодцы. Сверх того начали за стеною до Служней слободы копать глубокий ров с целью перервать подкоп, если он будет поведен туда. Но все делалось наобум: не знали наверное, куда вести работу. Литовские люди, как увидели, что ров копается, бросились на рабочих. Со стен русские по ним стреляли. Вслед за тем монастырская рать сделала вылазку, и нескольких поймали. Пленные подтвердили показание Брушевского, говорили, что подкоп ведется, но не могли объяснить, куда ведут его. Страх усилился. Архимандрит для ободрения унывающих рассказывал, что ему являлся св. Сергий и возвещал, что монастырь останется цел. Ратные повторяли вылазки; бились с врагами храбро, а о подкопе доведаться не могли. Со дня на день страх пуще одолевал осажденных: ожидали с часу на час смерти; толпы мужчин, женщин, детей теснились в церквах, желая по крайней мере, чтобы смерть их застала среди благочестия, исповедовались и причащались Св. Тайн. Между тем литовские пушки продолжали греметь, монастырские отвечали им. Наконец, на одной вылазке, 4 ноября, поймали казака, раненого и истекшего кровью; он был родом из Дедилова Рязанской земли. Стали пытать его. «Подкопы сделаны и поспевают, – сказал он, – на Михайлов день хотят подставить под стенами и под башнями зелье». Его повели по городовой стене. Казак, изнемогая от ран и мучений, указал им на Пятницкую башню и на поле прямо от нее. Далее он не в силах был продолжать – стал просить священника. Его исповедали и причастили, и он тут же скончался. В следующую ночь поймали еще казака-рязанца. И тот сообщил тоже, что подкоп ведется по направлению к Пятницкой башне.

Тогда принялись наскоро копать вал и строить деревянные тарасы против южной Пятницкой башни и ее окрестностей, внутри монастыря, чтоб в случае, если б неприятелю удалось взорвать Пятницкую башню, он встретил бы готовое другое укрепление. В то же время нашли старый потайной ход из Сушильной башни на восточной стороне стены и прочистили его. Настал роковой Михайлов день. По-прежнему из всех тур летели литовские ядра, и в тот день долетали уже в средину обители; там убили одного старика и старуху-монахиню. Во время вечерни два ядра одно за другим упали в церковь. Одно пробило доску у образа архистратига Михаила у правого клироса и повредило подсвечник у образа Св. Троицы. Другое пробило образ Николы Чудотворца. Народ ужасно переполошился; но архимандрит утешил его такими словами: «Во время стихирного пения сведен был я в забвение и увидел архистратига Михаила; лицо его сияло как свет, в руке у него был скипетр, и он говорил сопротивным: “О враги лютеры! Ваша дерзость, беззаконники, дошла до моего образа. Всесильный Бог воздаст вам отмщение скоро!”»

Стали петь молебен архистратигу Михаилу. На другой день до рассвета зазвонили к заутрене. Архимандрит сказал народу, что видел в эту ночь св. Сергия и святой муж объявил, что Богородица с ангельскими силами молится к Богу о сохранении обители. Другие монахи рассказывали, что в эту ночь видели св. Сергия и св. Серапиона. Эти известия ободряли осажденных. Тогда воеводы поняли, что ждать более не следует: надобно отважиться поддержать бодрость, внушенную рассказами о видениях, и предприняли сильную вылазку. Ударили в осадные колокола. Ратные высыпали из монастыря разными путями и произносили имя св. Сергия, то был «ясак» у них. Шли в бой не одни ратные, но слуги и крестьяне. В этот день не успели найти подкопа и уничтожить его, но посчастливилось троицкой рати взять несколько неприятельских орудий (наряд взяв[609]). На следующий после того день сделана была вновь вылазка. Неизвестны ее подробности, но подкоп все-таки не был уничтожен. Наконец, 11 ноября, удалось добраться до подкопа[610].

Авраамий Палицын приписывает это смелое дело двум крестьянам Клементьевской слободы. Они назывались Никон Шилов и Слота. Они-то набрели на устье того подкопа, который так давно тревожил воображение осажденных; они вскочили туда, заткнули отверстие и зажгли порох, насыпанный там. Подкоп взорвало, мужики-богатыри там погибли; но чего давно искали, то было найдено. Между тем на всех сторонах шла драка. Уже многих дворян и слуг мужественных и ратному делу искусных приходилось оплакивать троицким людям; пал храбрый голова Иван Внуков; он с товарищем бросился из Святых ворот, сбил литву и казаков с горы вниз и очистил путь к месту подкопа. Тогда прославился Данило Селявин. Был он силен телом и горазд саблею. Тягость у него была на сердце: родной брат его Оська отъехал служить Сапеге. Данило говорил: «После этого мне жить не хочется». Данило нашел смерть под ударами казака-атамана Чики у Сергиева колодезя; но сподобил его Бог преставиться уже в иноческом образе, так как тяжелораненых спешили уносить в монастырь и там постригали. Досталось в этот день сапежинцам: у них убили двух полковников, четырех ротмистров и нескольких товарищей.

Воеводы ударили отбой. Ратные повернули в монастырь. Но тут из пивного двора, составлявшего на внешней стороне западной стены особое укрепление, старец Нифонт с двумястами ратных и тридцатью монахами сделал вылазку, перешел прудовую ручевину и бросился к турам; их тогда слабо охраняли, войско было на других пунктах занято дракою. Это заохотило в монастыре ратных. Они рванулись на вылазку снова. Воевода Алексей Голохвастов не пускал было их и поставил приставов у ворот. Но ратные и слуги прогнали приставов, вырвались из конюшенных ворот и посыпали на Красную гору. Литовские люди прогнали было их с горы выстрелами и заиграли уже на инструментах к обеду; но монастырские люди зашли в овраги (Благовещенский, Косой и Глиняный), сзади бросились на туры врасплох и овладели первыми турами: схватили орудия, зажгли туры и тарасы. Литовские люди смешались, побежали к другим турам. Палицын говорит, будто в тот день троицким людям удалось взять третьи, четвертые и пятые туры. Но в современной выписке о вылазках[611] не говорится, сколько тур взяли, только упоминается, что их иссекли на дрова. У Палицына как будто такой смысл, что с тех пор туры не стояли уже около Троицы, а из выписки видно, что они продолжали стоять и впоследствии. Успели схватить восемь полуторных пищалей, разного оружия литовского, несколько пленных, и возвратились со славою. В этот славный день потеря монастырских людей простиралась до 174 убитыми и до 166 ранеными. Врагов легло более: по известию монастырского летописания[612], их пало до полутора тысяч – число, несомненно, чересчур преувеличенное; но, во всяком случае, победа в этот день осталась за Троицею и оставила на будущее время важное нравственное влияние. Архимандрит служил благодарственный молебен с веселым звоном. Люди ободрились и верили, что св. Сергий не даст своей обители на разорение.

После того долго не делали приступов, Сапега и Лисовский предпочли взять монастырь блокадою. Но они расставили войско таким обширным кругом, что монастырь мог иметь сообщение извне, как оказалось. Силы осаждающих умалялись отправкою отрядов для укрощения отпадавших от Димитрия городов; послан был даже и сам Лисовский. Впрочем, если монастырь и не мог быть очень скоро взят, зато стояние под ним не оставалось без существенной выгоды для Димитриева дела, потому что войско Сапеги перерезывало путь сообщения с Москвою и мешало подвозить туда продовольствие.

Настала зима. Сапежинцы и их московские пособники жили в построенных наскоро избах и землянках. Продовольствие получали они грабежом по соседству. Монастырские люди делали на них частые вылазки, драки шли с переменным счастьем. Отважные монастырские осажденцы, вышедши партиями из монастыря, нападали на челядь, которая возила продовольствие в лагерь Сапеги, и отбивали его. Из современного польского дневника троицкой осады видно, что в продолжение всей зимы не проходило дня, чтоб из монастыря не было вылазки, а нередко было их по две – и утром, и вечером. На этих вылазках некоторые приобрели богатырскую славу. Так, современный писатель[613] рассказывает об одном даточном крестьянине; прозвище ему было Суета, росту он был огромного и очень силен, но неловок, неумелый в деле ратном. Над ним подсмеивались, ему надоели эти насмешки. Он схватил бердыш, сказал: «Либо умру, либо славу получу ото всех!», бросился на неприятеля и так начал поражать врагов, что никто против него стоять не мог: и он прославился ратною доблестью. Не один из слуг монастырских отличился тогда, сражаясь за обитель св. Сергия. Осаждающие хотели было отнять воду в монастыре и, по совету перебежавших к ним двух детей боярских переяславцев, принялись было разрывать плотину на пруде у Водяной башни, чтоб спустить воду в реку Кончуру, – но им это не удалось. Пленники, взятые на вылазке, рассказали о таком намерении; монастырские люди принялись работать и успели из пруда воду провести в средину монастыря, так что пруд, выкопанный ими, наполнился водою до того, что вода потекла на противоположную сторону к монастырю.

Трудно было осажденным доставать дров. «На одну пядь не дают воры нашим выехать», – говорит современник чернец, очевидец событий. 17 ноября кое-какие удальцы решились из монастыря отправиться за дровами, и враги чуть было не отрезали их от монастыря, преследуя их; овладели было одними из ворот монастырских, называемыми Каличьими, и чуть не ворвались большим числом в средину монастыря. Насилу отбили их метанием на них камней[614].

И после того бывало всегда, когда нужно дров, выходят крестьяне с оружием рубить хворост, а уже не воротятся без того, чтоб кое-каких из них не побили и не поранили сапежинцы и лисовчики. Бывало, ворочаются монастырские люди, а их спрашивают: «А что стоит, за что купил эти дрова? За чью кровь?» Отец пойдет за дровами, чтоб пропитать семью, и пропадет; дети разведут огонь, а сами говорят: «Вот это мы отца своего кровь пьем»; иные говорили: «Сегодня мы потом и кровью братий наших напитались, а завтра другие нами наедятся и напьются!»

Враги между тем так привыкли одни к другим, что в промежуток между драками дружелюбно обращались между собою. Иногда литовские люди или московские, служившие вору, подъедут к воротам монастырским и попросят вина; им и вынесут, иногда даром, иногда на обмен; тут враги вместе пили вино, шутили, подсмеивались друг над другом, иногда расходились подобру-поздорову, обещая друг другу задать беды на стычке. Но случалось, что троицкие люди подъезжавших с такими целями к воротам схватывали и уводили.

Несмотря на неудачу Сапеги и на храбрость защитников монастыря, осадное положение привело, однако, к великим бедам обитель. Пока еще можно было пребывать на воздухе, толпы народа помещались на дворе; настала зима, и надобно было тесниться в душных покоях. Теснота была невыносимая. Воду пили скверную, был недостаток хорошей пищи; вонь и смрад в покоях, вонь на дворе от зарезанных и павших животных; открылась цинга; беднякам не на что было пить вина. Пухли у людей десны, вываливались зубы, исходил изо рта невыносимый смрад. У других по телу от нечистоты делались струпья и раны; те страдали поносом и, ослабевши, не могли двигаться с места; некому было ухаживать за больными: монахи были заняты, истомлены работами. Некому было, говорит современник, ни перевернуть больного, ни приложить пластыря, ни промочить уста, ни умыть лица и рук: изнемогающий отирал себе уста и глаза замаранною рукою и переводил болезнь на глаза и уста; в ранах заводились черви, и люди умирали в страшных муках без призрения; смертность возрастала. Сначала хоронили трупы десятками на день, а потом все более и более. С утра до вечера только и слышно было, что пение похоронное да плач оставшихся сирот. Одежды умерших, покрытые вшами и червями, сваливались на возы и отвозились за стены; там их жгли. Не всякий решался прикасаться к ним. Такие бедствия постигали наиболее крестьян, потому что они были беднее и лишены средств. Ратные люди, имевшие состояние, на соблазн другим вели в монастыре пьяную и развратную жизнь. Накопление женщин при чрезвычайной тесноте располагало к этому. «Ратных людей, – говорит Палицын, – часто утешали сладкие меды, и от того породились у них блудные беды». У них были ссоры с монахами. Ратные говорили: «Нас должен кормить монастырь!» У кого и были свои запасы, и тот брал монастырские хлебы на день, а иногда и на целую неделю, и продавал свою порцию другим. Монахи жаловались на них: архимандрит говорил: «Перестаньте, братия, понапрасну истощать житницу чудотворцеву; мы не знаем, сколько времени протянется наше сиденье в осаде. Какая вам польза истощать ее?» На это говорили монахам ратные: «Великое дело для вас, коли мы возьмем хоть и лишнее? Ну что ж? Коли мы вам глаза колем, так мы перестанем у вас брать; только уж как хотите, так расправляйтесь с сопротивными!» – «Видите ли, – говорили им монахи, – как терпят иноки в искусе: ни сна, ни покоя не знают, день и ночь около жара печного, и от дыма у них глаза вытекают!» Двое даточных людей, галицкие казаки, стали было рассказывать, что им являлись Сергий и Никон и велели сказать, чтоб ратные не брали лишнего, не пьянствовали, не сорили серебром, не ругались над теми, что в пекарне работают. Но ратные, да и все вообще осмеяли их и «наплевали» на их речи, по выражению современника[615].

Болезни и несогласия между осажденными стали известны в неприятельском стане. Оттуда выбегали удальцы, подскакивали к стенам и подсмеивались над положением противников. Монахи продолжали поддерживать дух осажденных рассказами о видениях и явлениях святых.

Много троицких людей было побито на вылазках, еще более перемерло от болезней. На беду монастырю, выбывали годные, а оставались «едоки», то есть такие, которых надобно было только кормить, не чая от них пользы в ратном деле. Воеводы послали к царю челобитную, описывали свое бедствие и умоляли прислать им свежих ратных сил и пороху. Челобитная их дошла до царя благополучно. В Москве, при Троицком подворье, находился тогда келарь Троицкого монастыря Авраамий Палицын. Он стал хлопотать перед царем за свою обитель. Шуйский отвечал: «Великая беда обдержит Москву, я не в силах помочь монастырю!» Келарь обращался к царским братьям, и те не помогли. Келарь обратился к патриарху, к разным боярам и представлял, что если не послать теперь помощи, то монастырь не выдержит более месяца. Заступился за Троицу патриарх Гермоген. Перед царем и Боярскою думою он говорил: «Если будет взята обитель преподобного Сергия, то погибнет весь предел российский до окиана-моря и царствующему граду настанет конечная теснота». Царь послал атамана Сухого-Осташкова и с ним шестьдесят человек, они повезли двадцать пудов пороху. Келарь отправил с ним двадцать человек троицких людей, находившихся на подворье. 15 февраля 1609 года этот отряд проехал сквозь обоз Сапеги и успел войти в монастырь. Но четырех человек схватили, и Лисовский приказал их казнить против стен монастыря. Тогда, в отместку, Долгорукий приказал вывести двадцать литовских пленников за ограду на гору против старой пекарни и казнить в виду войска Сапеги, а девятнадцать человек казаков вывели к верхнему пруду и казнили перед табором Лисовского.

В монастыре после того носились слухи, что литовские люди и казаки, увидя казнь своих товарищей, взволновались и чуть было не убили Лисовского за то, что он казнью четырех пленников вызвал эту месть со стороны осажденных[616].

Прибытие слишком небольшого отряда мало подало помощи осажденным. Болезни свирепствовали, смертность не прекращалась; беспрестанными подозрениями один на другого в измене мучились осажденные. Дочь Бориса Годунова, инокиня Ольга, находившаяся тогда в осаде, в письме к своей тетке так описывает состояние монастыря в конце марта 1609 года: «Я в своих бедах чуть жива и, конечно, больна со всеми старицами, и вперед не чаем себе живота, с часу на час ожидаем смерти, потому что у нас в осаде шатость и измена великая. Да у нас же за грехи наши моровое поветрие: великие смертные скорби объяли всех людей; на всякий день хоронят мертвых человек по двадцати, по тридцати и побольше, а те, которые еще ходят, собою не владеют: все обезножели»[617].

Ратные люди злобились на монахов, последние жаловались на ратных; троицкие служки также недовольны были монахами. Стрельцы писали челобитную к царю, что старцы дурно их кормят, дают им на шестнадцать человек пушной хлеб и вырезывают из него середки; рыбой кормят их только два раза в неделю, и то однажды в день, а раненым нет вина в утешение; по их запросу пить и есть не дают. Ратные указывали, что монахи прежде всего себя самих должны понудить к жесткой ястве и наложить на себя крепкое начало. Старцы писали к царю, что стрельцы лгут; прежде им давали хлеб неучетом, а они выносили из келарской и продавали, и потому им стали ставить четверть хлеба перед четверыми за обедом и ужином; рыба им дается четыре раза в неделю, в постные три дня кормят горохом и соковою кашею; вообще в монастыре на всех было три яства: щи, каша, а в скоромные дни на четверых звено рыбы; прежде им пить давали квас, но потом перестали, потому что трудно было доставать дров и нельзя было варить квасу.

«Мы, – писали царю троицкие власти, – запасом со всякими осадными людьми делимся и не оскорбляем никого; как сели в осаде, все люди едят троицкий хлеб, а своего мало было у всякого припасено, и деньги, кому пригоже, даем. А как денег в казне не стало, так мы с братьи собрали с кого по рублю, с кого по полтине, а иным, кому надобно, занимаем и даем; 4 июня (1609) стрельцам дали по полтора рубли, ярославцам и галичанам по три рубли, а слугам троицким всем на нужду по рублю, а крестьянам осадным стенным по полтине»[618].

Служки били челом государю, чтобы монахи их допустили к братской трапезе. Монахи отвечали, что прежде кормили служек в трапезе, и говорил им архимандрит: «Ешьте то, что братия едят, хоть из-перед меня архимандрита возьми перед себя, а свое перед меня поставь!» Но они не хотели есть в трапезе, а носили по кельям; что в трапезе ставят на четверых, то у них пойдет на одного в келье, а у иных и жены, и дети, у некоторых «жонки». Прежде они сами говорили, что им давать бы только щи и кашу да хлебы недельные, а больше ничего и не хотят; а потом попросили рыбы, им и рыбу стали давать; они, недовольные, стали просить опять, чтоб их допустили в братскую трапезу.

Старцы не ладили между собою. Составилась партия против соборных старцев; жаловались, что архимандрит и соборные старцы кормят старцев овсяником и не дают квасу, заставляют пить одну воду, а сами бражничают в своих кельях со своими «заговорщиками» и все царские и братские обиходы на погребах перевели. На мелких дрязгах не остановилось дело, стали подозревать и обвинять в измене. Обвинили казначея старца Иосифа Девочкина. На него говорили, будто он с перебежчиком Оською Селявиным посылал письма к Тушинскому вору, изъявлял желание сдать монастырь. Григорий Долгорукий спорил с Алексеем Голохвастовым. Долгорукий потакал обвинителям, Голохвастов защищал Девочкина. Когда Долгорукий приказал пытать обвиненного казначея, Голохвастов уговорил монастырских слуг не давать казначея в пытку. Иосиф заболел и скоро умер. Естественно было умереть Иосифу от болезней, свирепствовавших в осаде. «Он живой изъеден был червями, – говорил Авраамий Палицын, – маленький червячок, впившись в тело, вырос величиною с человеческий палец, и от него умер казначей в мучениях». Монастырские слуги донесли Долгорукому на Голохвастова, будто он внушал им и мужикам клементьевским, что от Долгорукого всем придется погибнуть и надобно отнять у него городовые ключи. Долгорукий просил Авраамия Палицына, чтоб тот ходатайствовал у царя перевести прочь Голохвастова, ибо от него начинается ссора. Долгорукий, желая избавиться от Голохвастова, не показывал, однако, на него измены в своем письме к царю; только некоторые монахи доносили на Голохвастова; такое обвинение отсюда потом вошло и в историю Авраамия Палицына, который во время осады сам лично в монастыре не был, а записывал то, что ему говорили монахи. Враги казначея оговорили и бывшую ливонскую королеву Марью Владимировну; доносили, будто она называла царя Василия непристойными именами, именовала Тушинского вора братом, писала к Сапеге: «Спасибо вам, что вступились за брата моего московского государя царя Димитрия Ивановича», писала и к Рожинскому в Тушино. Главная причина этому доносу была та, что королева была расположена к Девочкину, посылала ему пирогов и блинов прямо из своей поварни и мед из царских погребов, которые были устроены в церкви Святой Троицы на случай царских приездов, а людей своих посылала по ночам топить Иосифу баню[619].

Прошла зима. Болезни не прекращались; но с наступлением теплой погоды люди могли пребывать на свежем воздухе и не страдать от невыносимой тесноты и духоты в покоях. Меньше нужно было дров, и потому не было необходимости часто выходить из монастыря, где так много гибло людей. Монастырские слуги, избегая этих опасных выходов, обломали в монастыре крыши и топили ими. Враги продолжали стоять под монастырем, перестреливались с осажденными. Не теряли прежнего терпения и настойчивости и осажденные, а делали вылазки. Их удерживали от сдачи и внушали бодрость слухи о скором приходе Михайла Скопина-Шуйского со шведским вспомогательным войском.

Наконец Сапега опять покусился на приступ. В ночь с 27 на 28 мая со всех сторон кинулись на монастырь осаждавшие с лестницами, тарасами и с разными стенобитными кознями. Но осажденные стреляли по ним из орудий, поставленных в подошевных боях, кололи их из стенных окон, когда они по лестницам добирались туда, с верху стен метали на них камни, лили кипяток с калом, серу, смолу и бросали мелкую известь, чтоб засыпать им «скверные очеса», как выражается троицкий историк. Осаждавшие повернули назад, не сделав ничего монастырю. Тогда осажденные, в свою очередь, выскочили из монастыря, ударили на наступающих и взяли тридцать человек «панов» и русских изменников. Их заставили молоть муку. «Поиграйте в жернова», – говорили полякам, насмехаясь над тем, что они шли на приступ с музыкою. В добычу осажденным досталось несколько тарас, щитов и лестниц: это пошло им на дрова.

28 июня повторил Сапега приступ. Пошли со всех сторон к воротам; наперли особенно на острожок, который охранял колодезь за стеною у пивного двора. К острожку был пристроен сруб в виде башни. Успели зажечь сруб и стали приготовлять лестницы к острожку. Но в то же время из города кинулись свежие удальцы на пивной двор и отбили нападение. Сапежинцы со всех пунктов принуждены были отступать. Князь Долгорукий с ратными людьми и служками сделал вылазку; погнались за врагами, много их побили, поймали «языков», забрали у врагов щиты, лестницы и проломные ступы[620]. Один перебежчик из стана Сапеги впоследствии говорил, что во время этого приступа у осаждающих убито было семь панов, более четырехсот пахолков, гайдуков и казаков и до пяти тысяч черного народа, который сгоняли поляки на работы – везти и нести щиты и лестницы. Многие из таких после неудачи разбежались[621].