Когда в Северской земле собирались тучи на царя Василия Шуйского, сам царь Василий в январе женился на той самой княжне Марье Петровне Буйносовой-Ростовской, на которой ему предлагал жениться первый Димитрий. Наступала весна; царское войско отправилось в поход под главным начальством царского брата Димитрия Ивановича Шуйского[542]. В этом войске были дворяне и дети боярские разных городов, но значительная часть его состояла из татар мещерских, касимовских, кадомских, темниковских и арзамасских. Каждого уезда татары составляли особый отряд под начальством выбранного головы. Пока войско собиралось, Димитрий Шуйский с воеводами стоял в Белеве[543], а потом двинулся к Волхову.
Услыхавши, что войско Шуйского двинулось на «вора», поляки, стоявшие в Кромах с Рожинским, прибыли снова в Орел. В самый день их прихода сделался пожар в Орле и загорелся дом, где жил царик. Он должен был бежать в ставку Рожинского, на предместье. Отсюда он двинулся к Волхову. Войско Димитрия из Орла поспешило к Волхову. 10 мая за десять верст с небольшим от Волхова сошлись враждебные силы. Передовая часть Рожинского сцепилась с передовым полком царского войска. Московские люди под начальством Голицына бежали, привели в беспорядок большой полк, пробились сквозь него и достигли до сторожевого полка. Но этим полком начальствовал человек похрабрее и поискуснее других – князь Иван Куракин, тот, который прошедшею зимою отбил вора от Брянска. И теперь он отразил поляков, хоть и сам потерпел; немецкая рота, служившая в московском войске, тогда вся пропала; зато у царика пропала целая хоругвь Тупальского, которая далеко от своих увлеклась вперед и наткнулась на храбрый сторожевой полк. Стало смеркаться. Поляки воротились в свой обоз, русские – в свой.
Утром 11 мая Рожинский двинул в бой против московских людей все войско. Московские люди стали за болотом, которое трудно было перейти. «Они, – говорили поляки, – думают, что мы такие простаки, что так и полезем в болото, не рассмотревши хорошенько места!» Поляки начали искать удобного места для переправы и нашли его. В то же время пришло в голову слугам, которые находились при возах, натыкать значков в возы; возы двигались, поднялась пыль. Московские люди не могли различить хорошенько возов, видели только в облаке пыли значки и вообразили, что, должно быть, идет огромное войско. Московские воеводы рассудили, что вступать в бой опасно, – лучше уйти к Волхову. И приказали они отправлять наряд. Нашелся изменник, сын боярский, каширянин Иван Лихарев: он перебежал к Рожинскому и объявил, что московские люди хотят уходить и уже отправили наряд; поляки нарочно задерживали возы вдали, чтоб московские люди не могли разобрать, что там такое, а сами стали переправляться через болото. Тогда московские люди решительно потеряли дух и бежали в беспорядке; их свирепо преследовали поляки верст двадцать, отняли у них наряд и догнали до засеки. То была большая деревянная стена с земляным присыпом. Такие стены тянулись на сотни верст, они охраняли государство от татарских набегов. По длине засеки стояли башни, а кое-где в стенах проделаны были ворота. Когда пришлось московским людям вбегать в такие ворота и тесниться, поляки наперли на них со всех сторон и жестоко их побили. По степи, где бежали московские люди, лежало чрезвычайно много трупов, они долго оставались без погребения; целое лето после того ветер разносил по окрестностям смрад от гниющих людских и конских тел. Победителям, кроме пушек, досталось много разного оружия.
«Вот, – говорили поляки, – как их Бог покарал за гордость! Они хвалились, что дойдут до Киева, а теперь поражены от малого польского войска; их тысяч сто, а наших каких-нибудь тысяч пять, и мы их таки побили».
Через день потом, 13 мая, Рожинский подступил под Волхов; там, кроме гарнизона, заперлось тысяч пять убежавших с поля битвы. Старшими в Волхове были князь Третьяк-Сеитов да Гедройц, последний был родом литвин; проживал он когда-то на Запорожье, оттуда убежал в Московское государство и там уже усвоил московскую народность. Болховцы сперва отбивали приступы, но в среду, 14 мая, рассудив, что нельзя им удержаться, сдались и присягнули царю Димитрию[544].
Волховская победа значительно поддержала Димитрия. Поляки стали верить в его родовое счастье и обращались с ним уважительнее, а он понимал, что без поляков существовать не может. Он собрал их и говорил: «Я надеюсь с вашею помощью скоро сесть на столице предков! Заплачу вам тогда за все ваши труды и отпущу в отечество. Умоляю вас не покидать меня! Когда я буду государем в Москве, и тогда без поляков не могу я сидеть на престоле; хочу, чтобы при мне всегда были поляки: один город держать будет у меня московский человек, а другой – поляк. Золото и серебро – все, что есть в казне, – все ваше будет, а мне останется слава, которую вы мне доставите. Когда вам придет нужда уйти домой, не покидайте меня, покуда не придут на ваше место другие поляки из Польши». Чтобы более придать вид справедливости своему делу, поляки сыграли еще одну комедию. Какой-то бернардин начал кричать: «Это совсем не тот царь, что прежде назывался Димитрием! Я с ним жил в одной келье в Самборе! Наша война неправедная, надобно воротиться назад!» И как будто для того, чтобы уверить поляков, что называвший себя Димитрием – обманщик, он вступил с ним в разговор. Но после того он говорил своим так: «Я ошибался! Удивительно, как это я подумал, что он не прежний!.. Теперь я увидел и удостоверился, что он точно тот самый, которого я знал в Самборе!..»
Из-под Волхова двинулось войско Димитрия к столице очень спешно. Передовой полк составляли московские люди, сдавшиеся в Волхове. Они только что перешли реку Угру, тотчас отделились от воровского полчища, убежали вперед в Москву и дали знать, что вор идет скоро, но войско его не так огромно, как могло показаться тем, что были разбиты под Волховом. «Это так только по грехам нашим сталось!» – говорили они.
Вышло другое царское войско против воровского полчища. Оно было под начальством Михайла Скопина-Шуйского и стало на реке Незнани. Рожинский с цариком не пошел ему навстречу, а повел свое полчище через Козельск и Калугу на Можайск. Нигде не нашли они сопротивления. Везде люди выходили с хлебом и солью – встречали Димитрия, своего законного царя, с образами и колокольным звоном.
Только в Можайске не хотели было принять его и заперлись в монастыре Святого Николая. Но этот монастырь с острогом стоял на небольшом холме, и с соседнего холма можно было видеть, что делается в городе; поляки с этого холма стали стрелять из пушек и скоро принудили осажденных сдаться и присягнуть царю Димитрию. Царик въехал в монастырь и поклонился чудотворному образу святого Николая.
Из Можайска двинулось полчище под столицу. Под Звенигородом встретил их поляк Петр Борковский, из свиты задержанных польских послов. Он именем послов приглашал своих соотечественников выйти из пределов Московского государства и не нарушать мирного договора, заключенного между Москвою и Польшей. Рыцарское коло дало ему такой ответ: «Что вы это говорите, то вы говорите поневоле – Москва вас к этому принуждает! А мы коли сюда зашли, так уже ничьих приказаний не слушаем, только на помощь Божию надеемся и не оставим своего предприятия, пока не посадим на престол того, с кем пришли!»
1 июня достигли они Москвы и в солнечный день удивлялись красоте золоченых верхов бесчисленных церквей царской столицы. Прикидывавшийся Димитрием вор, созерцая Кремль и его блестящие церковные верхи, заплакал как бы от умиления, а стоявшие около него поляки и немцы, видя такую чувствительность, и сами заплакали: тогда у них в головах никак не могла утвердиться мысль, что этот человек не то, чем он себя выказывает[545].
Сначала поляки остановились на правом берегу Москвы-реки, с северной дороги. Из города не показывалось живой души. Поляки осмотрелись и стали между собою говорить: «Место неудобно; мы сами стоим внизу, и около нас горы – они будут нам при случае помехою! Притом Москва будет получать запасы из своих земель; мы так ничего ей не сделаем! А мы лучше перейдем на другую сторону реки и станем мешать подвозить в столицу продовольствие». По этому соображению они переправились через Москву-реку и стали обозом в селе Тайнинском, за семь верст от столицы. Вышло противное их планам. Они хотели стеснить Москву и не допускать провоз запасов в столицу, а вместо того самих их стеснила Москва. Продовольствие для них должно было подходить с южной и с западной сторон Москвы, а для того, чтоб достичь их стана, – огибать город. Во время этого огиба москвичи захватывали возы с запасами, и, таким образом, попалось в плен несколько значительных купцов, ехавших с товарами из Северской земли. Надобно было искать иного места.
Снялись и двинулись. Московское войско вышло из столицы и за Тверскими воротами заступило было им дорогу. Поляки пробились сквозь него и дошли до села, называемого Тушино. Место показалось им удобным. Здесь они решились заложить лагерь. Избранное место между Москвою-рекою и извилистою речкою Всходнею отлично было ограждено водою с трех сторон. Только с одной стороны, на пространстве 700 шагов, нужно было сделать искусственное укрепление от ближайшего к Москве-реке изгиба реки Всходни до Москвы-реки.
Не успели остановиться поляки на своем новом месте, как приходит весть, что московская сила, собравшись вновь, готовится напасть на них. Прежде нападения явились к ним двое соотечественников – Доморацкий и Бучинский, известные слуги первого Димитрия. Они извещали от имени послов, что заключен мир и поляки должны выйти из пределов Московского государства. «Это хитрость московская – закричало коло, – нечего этому верить! Они нас хотят усыпить. Нет, не выйдем отсюда, пока не посадим на престол царя Димитрия!»
Рожинский решился предупредить нападение московских войск и напасть на московский обоз. Войско царя Василия, состоявшее наполовину из русских, наполовину из татар и других инородцев, стояло под городом, растянувшись до реки Ходынки. На Ваганьковом поле стоял сам царь Василий со всем разрядом. Его стан был окопан рвом, и по рву были поставлены стрельцы и пушкари с орудиями[546].
С 4 на 5 июня ночью двинул Рожинский свое войско тремя отрядами на московский обоз[547].
Московские знатные люди спали и не ожидали нападения; заключался мир с Польшею, и была надежда, что польские послы принудят своих единоземцев отступить от вора. Поэтому, когда перед рассветом Рожинский напал на московский обоз, то московские люди, не готовившись к бою и внезапно проснувшись, хоть и хватились за оружие, да порядка у них не было. Поляки разгромили их, забрали весь их обоз с пушками; на протяжении пяти верст гнали бегущих победители. Но когда обвиднело, то часть войска московского, та, которая стояла на Ваганькове с царем, увидела погром своих, бросилась на поляков и прогнала их за реку Химку. Московским людям не удалось, однако, вернуть ни своих пушек, ни захваченного поляками обоза: польская челядь уже успела ограбить его в то время, как польские товарищи дрались с войском царя Василия. Поляки привели в свой лагерь одного знатного пленника – князя Василия Мосальского. Из страха он присягнул вору и обещал служить.
Дела царя Василия шли плохо и в других местах. Рожинский, когда шел к Волхову, отпустил отряд под предводительством Лисовского в Рязанскую землю. В этом отряде был всякий сброд из польских владений да еще донские казаки и московские воровские люди. Лисовский занял Зарайск. Мятеж против Василия распространился по Рязанской земле. Пронск стал за Димитрия. Прокопия Ляпунова ранило пулей в ногу. Удача в Рязанской земле зависела от этого человека: куда вел он рязанцев, туда и шли они. Когда он не мог уже быть в деле, все пошло дурно в Рязанской земле. Брат его Захар приступил было к Зарайску и был разбит. Лисовский набрал много пленных, а другие из побежденного войска добровольно покинули оружие и пристали к нему. Над убитыми рязанцами Лисовский приказал насыпать холм в память своей победы. Войско Лисовского увеличилось тогда воровскими людьми из украинных городов Московского государства и простиралось уже до тридцати тысяч.
Из-под Зарайска Лисовский пошел на Коломну. Этот город был взят приступом. Боярин князь Владимир Долгорукий достался в плен; Лисовский взял с собой коломенского владыку Иосифа и двинулся к Москве. Царь выслал против него войско под начальством князя Куракина[548].
На дороге между Москвою и Коломною, на Медвежьем броде, встретились они с Лисовским. Битва была упорная. Лисовский был разбит, потерял наряд; много пленных из его отряда взято. Освободили владыку Иосифа и Долгорукого. Лисовский убежал в Тушино в беспорядке. Но приход его все-таки усилил Димитрия, потому что с ним прибежало много людей, годных в бою. Коломна была освобождена, и царь приказал укрепить ее; это был важный пункт для охранения Москвы и сообщения с юго-востоком.
В Москве расположение умов способствовало тому, чтобы спор между Василием и призраком Димитрия тянулся сколько возможно долее. В Москве больше, чем где-нибудь, было знавших наверное, что того Димитрия, который царствовал, нет на свете, и потому Москва не могла скоро передаться ведомому обманщику всем городом, особенно когда этот обманщик шел с ненавистными для Москвы поляками. Но большая часть Москвы не любила и Шуйского. Поэтому те из москвичей, у которых совесть была полегче, как только увидали, что двое называются царями – один в Москве, а другой под Москвою, в Тушине, то и заключили, что из такого положения дела можно извлекать собственную пользу, и не стали затрудняться крестным целованием, данным Шуйскому, а переходили в Тушино, когда находили это для себя выгодным. Под стать было бегать туда простым людям: царик тушинский по необходимости должен быть казаться царем черни; но знаменательно было то, что к нему стали переходить и знатные люди. Еще когда царик со своим полчищем подходил к столице, трое князей, служивших в войске Скопина-Шуйского: Иван Катырев, Юрий Трубецкой и Иван Троекуров, были обвинены в измене и сосланы, а их товарищи казнены. После ходынского дела уехал в Тушино стольник князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой, человек ограниченных способностей, но знатного рода. С ним поехал один из князей Черкасских, Димитрий Мамстрюкович, и по их примеру другие, носившие высокое звание – князь Алексей Юрьевич Сицкий, князья Иван и Семен Засекины, многие стольники и стряпчие поехали туда же; на них глядя, поехали с поклоном к Димитрию дьяки и подьячие. Отъехали тогда к царику из Посольского приказа первый подьячий Петр Алексеев Гребенев, с ним два подьячих – Ивашки Виригина дети Ковертевы[549]. Москвичи стали пугаться и подумывать: как им быть, если город возьмет Димитрий. «И впрямь, видно, он настоящий, когда к нему чиновные люди идут?» – говорили кое-где в народной толпе. «Что же? Бояре и дворяне учинили смуту, а не мы; они подняли народ, людей царских перебили, самого царя прогнали, а мы ничего не знаем: так и скажем!» – «Да, – заметил кто-то, – он такой разумник и ведун, что как на кого взглянет, так и узнает: виновен ли тот или нет!» – «Беда! – сказал какой-то удалец. – Я вот этим ножом пятерых поляков слуг зарезал»[550].
Войско «вора» каждый день усиливалось новыми охотниками, приходившими из польских владений. Прибыл некто Бобровский с гусарскою хоругвью; потом Андрей Млоцкий с двумя хоругвями – гусарскою и казацкою; потом Александр Зборовский и Выламовский. У них было у каждого до тысячи конных. Наконец, разнесся слух, что идет в Тушино на помощь и Ян Петр Сапега, староста усвятский, знаменитый богатырь и воитель. Его осудили в отечестве за буйство, а он, не подчиняясь приговору суда, набрал толпу вольницы всякого рода и повел ее в Московское государство. Его дядя канцлер Лев Сапега не одобрил такой затеи, но удержать его не мог. Чувствуя себя царем черни, царик держался равенства в обращении с сообщниками. «У нашего царя, – говорит современник, – все делается как по Евангелию: всех равняет он на службе»[551]. Вначале тому не противились; но, как стали приставать к вору породистые люди, возникли споры о старшинстве, зависть и соперничество.
Недолго можно было обманывать народ надеждами на небывалые льготы. У самозваного Димитрия или, лучше сказать, у Рожинского, который всем заправлял, не много было денег: доставалось только по тридцати злотых на человека. Недостаток казны решили пополнить сбором дани с Северской земли, которая повиновалась имени Димитрия. Для сбора этой дани послано по два человека с отрядами: один московский человек, другой поляк. Куда они приходили, там народ начинал чувствовать, что льготы царя Димитрия состоят больше на словах, чем на деле.