В польских владениях имя Димитрия все больше и больше привлекало удальцов. Письма Меховецкого зазывали поляков во имя военной славы и мщения за убитых в Москве. Тогда «рокош» окончился в Польше. Но куда было обратить воинскую отвагу? Меховецкий и братия его указывали ей новый путь; что не чувствовало себя спокойным в Польше, стремилось тогда в Московское государство. Тут были проигравшиеся и пропившиеся шляхтичи, которым ради насущного хлеба приходилось пристать к какому-нибудь делу, достойному шляхетского звания, а такое дело и могло быть только военное; были тут неоплатные должники, которые, долго увертываясь от заимодавцев, пользуясь неприкосновенностью шляхетского человека в его собственном доме, просиживали по целым дням взаперти, дожидаясь солнечного захода, после которого нельзя было по юридическим обычаям задерживать должников. Скучно было такое положение; заимодавец имел право, поймав должника на улице, засадить в вежу; оставалось идти либо в монахи, либо в разбойники; вдруг в Московской земле открылся должникам случай и от заимодавца улизнуть, и весело пожить, и шляхетской чести не замарать; тут были банниты, осужденные за разные своевольства и опасавшиеся в отечестве казни; были тут и такие молодцы, у которых просто руки чесались: для них было все равно, что в одну или в другую сторону света отправиться, лишь бы весело пожить; а весело жить им было не придумчиво иначе как только грабить, разорять других и вообще делать кому-нибудь вред.
Главным заводчиком выхода в Московское государство на польской Украине стал князь Роман Кирикович Рожинский. Богатый владелец многих местностей в Южной Руси, он все их позакладывал и обременил себя долгами. Теперь представлялись ему надежды поправить свои дела на счет Московского государства. В нравах и понятиях тогдашней южнорусской аристократии грабежи и насилия не представлялись предосудительными поступками. Благородная супруга этого князя, отпустивши его добывать счастья в чужой земле, сама занималась наездами на владения своих соседей[538].
По его призыву с ним в поход собралось до четырех тысяч удальцов. Перед праздником Рождества Христова этот отряд вступил в Московское государство и стал под Черниговом. Рожинский отправил посланцев в Орел известить, что новое войско из Польши пришло служить царю Димитрию, обещает явиться к нему с раннею весною, а теперь желает заключить договор. Вслед за тем это войско двинулось под Новгород-Северский, а оттуда в Кромы. Уже кончалась зима. Из Кром отправили к называющему себя Димитрием тридцать человек посланцев. Димитрий пригласил их к себе и, ради царской важности, отвечал им не сам лично, а через Валавского, который называл себя царским канцлером. После речи Валавского названый Димитрий сам отвечал по-русски; он старался походить на русского царя: «Я обрадовался, – говорил он, – когда узнал, что Рожинский идет, но потом услышал, что он мне не доброжелательствует, и теперь хотел бы я, чтоб он вернулся назад. Меня Бог уже посадил на столице один раз без Рожинского и в другой раз посадит. Вы требуете денег? У меня много добрых поляков, таких, как вы, а еще никому ничего я не давал. Я убежал из столицы от милой супруги и друзей и не только не взял с собой денег, но и платья. Я знаю, что вы говорили с посланцем в Новгороде Северском, на льду; вы допрашивались: тот я или нет. А я с вами не игрывал в карты?»
Поляки вспылили и высказались перед ним в таких выражениях: «Вот мы видим, что не прежний ты; прежний умел ценить и принимать людей рыцарских, а ты не умеешь! Жаль, что мы пришли к такому неблагодарному; мы перескажем нашей братии, что нас к тебе послали, пусть знают, как им поступать!» С гневом они вышли от него. Димитрий послал за ними вдогонку и приглашал на обед. «Не сердитесь, – говорили полякам посланные, – царю вас обнесли». – «Кто ж бы это нас обнес?» – стали рассуждать поляки и заключили, что это должен быть Меховецкий.
– Да, да! – подтверждали хором. – Это он, он! Чует он, что приходится уступить начальство Рожинскому!..
Составилось коло. Голоса раздвоились. Одни кричали: «Вернемся в Польшу; ничего доброго тут нам не будет!» Другие, которые знали уже поближе вора и были с ним в Орле, говорили: «Останемся у него на службе! Все будет иначе, лишь бы сам князь Рожинский к нему приехал».
В Великий пост приехал Рожинский в Орел. Ему захотелось прежде всего низвергнуть Меховецкого и самому сделаться гетманом Димитрия. Ему хотелось держать все дело самому, чтоб царь под именем Димитрия был только орудием в его руках. Его сопровождали двести товарищей и четыреста пятьдесят человек пехоты, служивших на его иждивении. После первого их ночлега в Орле, утром, называвший себя царем позвал их к своей царской руке. Но чуть только Рожинский с товарищами по этому приглашению двинулся с места, как бежит ему навстречу другой посланец и говорит: «Воротитесь! Еще царь моется в бане; у него такой обычай: он от трудов облегчается банею и здоровье свое сберегает! Подождите, когда царь окончит мытье и воссядет на своем царском седалище». Рожинский не слишком уважал царское достоинство этого царя и не хотел подчиняться царственному этикету, тем более когда это происходило от желания царя как-нибудь отвязаться от Рожинского. Названый Димитрий ясно видел, что этот навязчивый и властолюбивый человек пришел не служить, а повелевать Димитриевым именем. Рожинский объявил, что не хочет ждать. Он самовольно вошел в избу, где жил царь, и не хотел выходить из нее. Димитрий принужден был уступить и вышел; но когда выступал из дверей, то нарочно отвернул голову от той стороны, где стоял Рожинский. Он сел на своем месте. Рожинский подошел к нему первый и поцеловал руку. За ним все поляки подошли к царской руке. После этой церемонии царь пригласил Рожинского и всех товарищей на обед.
Обед был приготовлен на разных столах. Димитрий сидел за одним столом с Рожинским, хоть это было для него невкусно. Чтобы досадить Рожинскому и его партии, он начал разговор о прошлом рокоше, спрашивал, нет ли между прибывшими рокошан. И тут, как будто негодуя на рокошан за короля Сигизмунда, он заставил поляков выслушать такое неприятное замечание на их счет: «Ни за что бы я не захотел быть у вас королем. Московский государь не на то родился, чтобы им помыкал какой-нибудь арцибес, или, как он там у вас зовется – арцибискуп, что ли?»
Поляки давали ему ответ в защиту своей нации.
После пира Рожинский просил назначить ему разговор. Ему отвечали, что он будет позван на другой день. Пришел этот другой день; Рожинскому послали сказать, что его позовут завтра. И это завтра пришло и прошло, а Рожинского не звали. Его поляки взволновались и кричали: «Мы разъедемся!» Пехота первая стала выступать из Орла. За нею сам Рожинский собирался уезжать. Тут несколько ротмистров и товарищей, которые прежде находились при воре, поговорили промеж собою, потом бросились к Рожинскому и стали его упрашивать: «Потерпите, ваша княжеская милость, до утра. Мы соберем коло. Если царь останется таким неблагодарным к нам, так мы все сложимся, отрешим от начальства Меховецкого и выберем гетманом тебя, князя Рожинского. Все войско будет слушаться тебя!»
Рожинский обрадовался: те из его соотечественников, которые еще не стояли под его начальством, теперь сами готовы подчиниться ему. Рожинский остановился и стал дожидать утра в предместии Орла.
Наутро собралось коло. Там были и те, что прежде находились, и те, что вновь пришли с Рожинским. На этом коле низложили Меховецкого от начальства, избрали гетманом Рожинского и отправили к Димитрию такое заявление: «Коли царь хочет, чтоб с ним оставались поляки, пусть примет князя Рожинского, назовет своим гетманом и выдаст нам на суд тех, которые оговаривали князя царю». На Меховецкого и на его немногих сторонников наложили бандо, т. е. изгнание из войска; он лишился покровительства и защиты со стороны его прежних сослуживцев и подчиненных. Сообщили об этом Димитрию. Он отвечал: «Никого не назову и не выдам, сам приеду в коло».
Принесли это известие в коло. Рожинский сказал: «Теперь будьте спокойны и дожидайтесь царя – не мешайтесь в речи. Я за вас за всех говорить буду!»
Названый Димитрий приехал на богато убранном коне, в золототканой одежде. Его провожали несколько московских людей, пожалованных им в бояре; по бокам шли пешие ратники. Он въехал в коло. Там поднялся шум. Названому Димитрию показалось, что поляки допрашиваются, точно ли он прежний царь, и называют его негодяем. Это его взбесило – он закричал: «Цыть-те, скурви сынове!»[539]
Поляки переглянулись между собою, выходка называвшего себя царем их раздражила. Они хотели было отвечать на нее резко; но Рожинский, как было сказано, заранее обязал их не мешаться без его позволения в разговоры и ему одному поручить отвечать за всех.
Тогда Рожинский приказал дать ответ одному из товарищей, Хруслинскому. Тот сказал: «Мы для того посылали послов к твоему царскому величеству, чтобы ты нам объявил, кто тебе оговорил гетмана и все войско наше изменниками. А как твое величество сам сюда приехал, то мы хотим от тебя здесь услышать это самое».
Димитрий приказал отвечать за себя одному из своих московских людей, тот начал говорить; Димитрий стал недоволен речью. Московский человек не умел говорить понятным для поляков способом. Димитрий закричал: «Молчи! Ты не умеешь по-ихнему говорить. Вот я сам буду!» Он обратился к полякам и продолжал: «Вы присылали ко мне, требовали, чтоб я выдал и назвал вам верных слуг моих, которые меня в чем-нибудь предостерегают. Никогда еще московским государям не приходилось так поступать, чтоб они выдавали верных слуг своих, которые их предостерегают! Не только для вас я этого не сделаю, а хотя бы сам Господь Бог сошел с высокого неба и приказал мне так поступить!..»
Тут его прервал крик; послышались резкие выражения, потом волнение несколько стихло; один из кола сказал: «Что же, ты хочешь около себя держать таких только, что тебе из-за пустяка языком прислуживают, а не таких воинов, которые бы тебе служили жизнью и саблею? Ну, если ты не поступишь так, как хотим, то все отойдем от тебя!»
«Как себе хотите! – сказал вор. – Идите!»
Раздражение усилилось, стали кричать неистово: «Убить обманщика! Изрубить его!» Кричали другие: «Нет!» Кричали третьи: «Поймать! А, сякой такой сын! Мошенник! Ты позвал нас, да еще кормишь неблагодарностью!»
Стрельцы, окружавшие игравшего роль царя, бросились на поляков, поляки – на стрельцов. Сделалась суматоха… драка…
Среди всеобщего беспорядка названый Димитрий поворотил коня и тихо поехал в свой двор; вслед за ним поскакали из кола поляки, окружили его и сказали, что присланы стеречь его, чтоб он не ушел. Вор почувствовал всю тягость и унизительность своего положения. Он должен был поневоле играть царя, сносить и наружное к себе поклонение, и в то же время терпеть оскорбления!
В припадке досады он начал пить водку. Он не пил ее никогда и теперь стал пить с намерением залиться до смерти. Это ему не удалось! Он не умер – перенес тяжелое похмелье и потом решился покориться своему жребию.
Поляки прислали к нему прежде Адама Вишневецкого, названного его конюшим. Хруслинский и Валавский, царский канцлер, побежали на предместье в ставку Рожинского и стали упрашивать соотечественников остаться служить царю; именем царя они обещали, что он снова приедет в коло и попросит прощения за вчерашнюю дерзость.
Кое-как смиловались поляки над цариком, позволили приехать к ним в коло. Вор явился и объяснил, что сказанные им слова – «Цытьте, скурви сынове» – относились не к полякам, а к его московским стрельцам. Поляки сказали: «Так и быть, останемся на службе, коли царь обещает нам жалованье за две четверти». Царь обещал. После того Рожинский со своим отрядом отправился в Кромы и там расположился до просухи. Царик – как его стали прозывать в презрительном смысле – со своими московскими людьми и поляками, прибывшими к нему ранее, по-прежнему жил в Орле. Отсюда от имени Димитрия рассылались грамоты по Московской земле. Одна из таких грамот, присланная в Смоленск, дошла до нас. Она писана цветисто и пространно. В ней Димитрий сообщал, что один из соумышленников Шуйского предостерег его и он успел уйти из Москвы в Литву; он убеждал отстать от вора и изменника Шуйского и покориться своему законному государю. «Сами ведаете, – писал он, – как я милосерд, щедр и праведен; и прежде я никого не казнил даже торговой казнью, не только что смертью». Вместе с тем Димитрий в своей грамоте вооружался и против появившихся царевичей. «За наши грехи, – выражался он, – в Московском государстве объявилось еретичество великое: вражьим советом, злокозненным умыслом многие называются царевичами московскими, природными царскими семенами!» Он приказывал ловить этих царевичей, бить кнутом и сажать в тюрьму до его царского указа[540].
Тут между новичками ходили толки и споры: что это за царь? Да в самом ли деле он настоящий Димитрий? Начальники из поляков были уверены, что это не тот, который царствовал в Москве и которого считали убитым, но отклоняли разговоры об этом и говорили: «Нужно, чтоб он был тот самый, – вот и все!» Для успокоения тех, которые заявляли сомнения, выдумывали разные выходки. Какой-то из товарищей, Тронбчевский, говорил: «Хоть бы все уверяли меня, что он тот самый, который царствовал в Москве, я не дам себя уговорить! Я хорошо знаю первого. Я был с ним под Новгородом-Северским». Тронбчевский вошел с цариком в разговор при свидетелях и начал ему вспоминать о прежних событиях; он умышленно говорил не так, как было, а царик поправлял его и говорил, как было и как Тронбчевский считал правильным. Тогда при множестве своих товарищей этот Тронбчевский сказал: «Милосердый царь! Признаюсь тебе; здесь был в войске один такой человек, что не считал тебя за того, кто царствовал в Москве. Но теперь Дух Святый осиял его, и он верит, что ты тот самый!» Царик улыбнулся. Этой комедии достаточно было, чтоб на время поддержать если не веру, то приличие веры в существо Димитрия.
Так стояло это полчище до просухи; никто его не беспокоил. Новые силы еще подходили к Димитрию. Прибыли еще три тысячи запорожцев. Эти люди то приходили, то уходили и вновь приходили. Заруцкий еще до прихода Рожинского отправился на Дон и теперь возвратился со свежим отрядом: в нем было тысяч до пяти. Названый Димитрий все более и более показывался царем, преимущественно черни. Он велел объявить, что в боярских имениях, где владельцы не признают его, подданные крестьяне могут овладеть имуществом их; земли и дома их делаются крестьянскими животами, даже их жен и дочерей крестьяне могут взять себе в жены или в услужение[541].