Долгожданный Димитрий явился. Царь Василий Шуйский узнал о нем тогда еще, когда стоял под Тулою. Одни говорят, что его звали Богданом и что он был литвин; другие называют его Матвеем Веревкиным из Стародуба; третьи – Иваном; четвертые говорят, что он был сын убежавшего в Литву при Грозном князя Курбского; пятые – что он был еврей и т. д. По одним известиям, его выслала в Московское государство жена Мнишека через своего агента Меховецкого, по другим – его отыскал в Киеве посланный нарочно с целью найти Димитрия путивльский поп Воробей.

По иезуитским известиям, он был крещеный иудей, звался Богданко и служил у царя Димитрия, занимаясь по его поручениям составлением писем на русском языке. После умерщвления Димитрия он, страшась русских, которые преследовали приверженцев бывшего царя, уехал в Литву, где несколько месяцев скитался без приюта, наконец основался в городе Могилеве на Днепре; там пристал он к какому-то протопопу, державшему при церкви русскую школу. Протопоп определил его учителем в эту школу, допустил его в свой дом и обращался с ним по-приятельски. Но вскоре заметил он, что принятый к нему учитель начинает ухаживать за его женою; протопоп тогда приказал его высечь и прогнал. Он воротился в Московское государство, но был по подозрению схвачен, посажен в тюрьму сперва в Велиже, потом в каком-то другом пограничном городе; наконец, по неимению никаких против него улик, отпущен; сошелся с двумя человеками и с ними отправился в Стародуб, где провозгласил себя Димитрием, когда о чудесном спасении последнего носились слухи во всей Северщине[534].

В одном из западнорусских хронографов рассказывается о нем так[535].

Был он родом стародубец, переселился в Белую Русь, учил детей у священника в Шклове, потом перешел в Могилев и там также договорился учить детей у священника церкви Св. Николая, Федора Сашковича, который, подобно многим своим собратьям, держал школу. Учитель, бездомный скиталец, поселился у просвирника той же церкви Терешки и так был беден, что летом ходил в изорванном тулупе и носил бараний шлык, потому что не на что было ему сделать себе летней одежи. Из Могилева он перешел в Пропойск; там почему-то сочли его шпионом, задержали и посадили в тюрьму. Тогда он, для своего избавления, сказал на себя, что он московский боярин Нагой, дядя царя Димитрия. Пропойский подстароста Рогоза Чечерский известил об этом своего старосту пана Зеновича, а тот приказал его отпустить и проводить в Московское государство. К нему пристали тогда двое молодцов – один по имени Грицько, другой – Рагозинский. Они провели его в Попову-Гору. Там, как узнали, что идет Нагой, стали его расспрашивать о Димитрии, и так как все толковали, что он жив, то и названый Нагой стал уверять их, что Димитрий жив и скоро придет из Польши. Еще пристали к нему несколько молодцов, и в том числе Алексей Рукин, подьячий. С ними он отправился в Стародуб и там говорил так:

«Я Нагой, родной дядя царя; сам царь недалеко, идет с паном Меховецким, ведет тысячу конных. Вот он скоро вас обрадует, приедет и пожалует вас за вашу верность и даст вам большие льготы».

Прошло несколько времени. Не приходил Меховецкий с Димитрием. Его товарищ Алексей Рукин отправился по соседним городам рассказывать, что Димитрий жив. Было легко найти легковерных, потому что Шаховской уже подготовил к этому Северскую землю. Рукин приехал в Путивль. «Где Димитрий?» – спрашивали его. Он отвечал: «В Стародубе!» Они задержали его, послали с ним в Стародуб нескольких своих путивлян и сказали ему: «Мы тебя замучим, если ты не покажешь нам Димитрия». Стародубцы уже теряли терпение, когда пришли к ним путивляне. В Стародубе толпа жителей вместе с пришедшими из Путивля приступили к названому Нагому и спрашивали: «Где же Димитрий, почему он не приходит? Где он – туда мы пойдем к нему головами!» Нагой говорил: «Не знаю!» Стародубцы стали грозить пыткою. Нагой уверял, что ничего не знает. Тут стародубцы и путивляне принялись за Рукина за то, что он их ложно уверял. Стали полосить ему спину кнутом, приговаривая: «Говори, где Димитрий, где Димитрий?!» Не стерпя муки, Алешка закричал: «Смилуйтесь, ради Николы Чудотворца! Я покажу вам Димитрия!»

Его отпустили. Тогда он указал на того, кто назвался Нагим, и сказал: «Вот Димитрий Иванович! Он перед вами, и смотрит, как вы меня мучите. Он у вас в руках! Вы можете и его убить рядом со мною. Он для того не объявился вам сразу, чтобы узнать: рады ли вы его приходу будете!» Новопоказанному Димитрию оставалось или назваться этим именем, или подвергнуться пытке. Он, приняв повелительный вид, махнул грозно палкою и сказал: «Вы, б…… дети, все еще меня не знаете! Я – государь!» Это было сказано с такою решимостью, что стародубцы, пораженные, невольно упали к ногам его и закричали: «Виноваты, государь, перед тобой – не узнали тебя! Помилуй нас! Рады тебе служить против твоих недругов! Живот свой положим за тебя!»

Его повели с колокольным звоном в город (замок); убрали для него покои как могли, чтобы они казались царским жилищем, несли ему подарки и деньги.

Тогда наиболее убеждал стародубцев и располагал верить отысканному Димитрию стародубец Гаврило Веревкин.

Из Стародуба разосланы были грамоты в соседние северские города, чтобы люди русские спешили к своему царю. Посланы были гонцы с грамотами и в Москву. В них извещалось всем, что «с Божиею помощью Димитрий спасся от убийц, благодарит московских людей за то, что при их пособии он достиг престола, и снова просит, чтоб его в другой раз посадили на царство». Из Северской земли, где так давно ждали Димитрия, собралось к нему тысячи три вольницы, севрюков. Явился в Стародуб и Меховецкий с отрядом украинской вольницы. Современники думали, что этот Меховецкий и выпустил Димитрия из литовских пределов в Россию.

В это время прибыл в Стародуб Заруцкий, посланный, как выше сказано, от Болотникова искать Димитрия. Казацкий атаман явился к Димитрию и сразу увидал, что это вовсе не тот, который царствовал в Москве. Но Заруцкому нужно было Димитрия какого-нибудь; Заруцкий поклонился ему, уверял всех, что действительно узнал в нем настоящего государя. Заруцкий не поехал назад в Тулу, остался при Димитрии, сделался его всегдашним товарищем, доверенным лицом. Вору хотелось испытать: точно ли преданы ему и верны стародубцы. И вот однажды он выехал за ворота с Заруцким; и начали они разъезжаться и сражаться копьями. По тайному приказанию Димитрия Заруцкий сбил его с коня. Димитрий упал и показывал вид, будто сильно ушибен. Заруцкий пустился бежать. Народ закричал: «Ловите, держите изменника!» Схватили его, связали и привели к Димитрию. Тот встал и, засмеявшись, сказал: «Благодарю вас, православные христиане! Вот теперь я дважды уверился, что вы мне верны!» Все стародубцы смеялись, а Заруцкий все-таки схватил несколько порядочных пинков. Но после того все знали, что Заруцкий самый близкий человек к царю Димитрию.

Димитрий несколько времени оставался в Стародубе, ожидая более сил, а между тем отправил к Шуйскому, находившемуся под Тулою, посланца, одного боярского сына из Стародубского уезда. Этот человек смело явился перед царем Василием Ивановичем с грамотою. В ней Димитрий называл Шуйского изменником, похитителем и требовал уступить ему престол. Посланец, со своей стороны, сказал царю: «Прямой ты изменник! Подыскался царства под нашим государем». Царь приказал его пытать, вероятно, чтоб выведать от него о состоянии дел. Но у посланца не вымучили никакой вести. Он жарился на огне да в то же время расточал на Шуйского всевозможные ругательства. Так он и умер в муках.

Когда наконец понабралось у Димитрия северской вольницы, он двинулся на Карачев, взял его, оттуда повернул к Козельску: разбил и взял в плен московский отряд и вернулся к Карачеву. Тут литовские люди, бывшие с ним, заспорили за добычу, полученную под Козельском от разбитого московского отряда, и думали уйти. Димитрий был не предприимчивого и не храброго нрава, и притом подозрителен. Он сообразил, что поляки его оставляют, а русским нельзя доверяться. Взявши одного поляка, по имени Кроликовского, да нескольких московских людей, он бежал тайком в Орел. В Орле лег он спать в одной избе с Кроликовским и с одним московским человеком. Ночью московский человек вынул нож, зажег свечу и подошел к Димитрию. Но Димитрий не спал. Кроликовский лежал, преклонивши голову на коленах Димитрия. Димитрий толкнул Кроликовского, тот вскочил, а московский человек уронил свечу, поскорее лег и притворился спящим. Димитрий перешел на другое место и не спал до свету. На другой день Димитрий хотел бежать подальше. Но тут за ним прислал из-под Карачева Меховецкий, оставшийся при войске. «Воротись, – извещал он его, – будешь сам здесь налицо, так войско тебя послушается и не разойдется!» Димитрий пробыл с неделю в Орле: раздумывал так и сяк и наконец воротился, по просьбе Меховецкого, в Карачев, но опять увидал, что поляки не слишком расположены служить ему и думают только о добыче, а московские люди готовы при первом удобном случае выдать его. Сообразивши все это, Димитрий опять тайно убежал. На этот раз он уже не остановился в Орле, а бежал в Путивль. По всему видно, он хотел вовсе отказаться от звания Димитрия, случайно принятого в Стародубе. Он не чувствовал в себе настолько силы, чтоб носить это имя, и рад был случаю улизнуть и избавиться от своей роли. Но и теперь, как в первый раз, не удалось ему. На дороге встретился с ним некто Валавский. С ним было тысяча человек. Он шел с Украины от знатного пана, князя Романа Рожинского, на помощь Димитрию. Потом Самуил Тышкевич привел украинскую вольницу. Современники говорят, что игравший роль Димитрия не хотел им сказаться и назвать себя царским именем; но все стали допытываться и уличать его, и он не мог извернуться: должен был сознаться, что он тот самый, который уже признавал себя за Димитрия. «Куда же ты это бредешь?» – спрашивали его. «Меня, – говорил он, – поляки оставляют, а своим я не доверяюсь. Они меня выдадут или убьют; так я хотел бежать в Путивль. Там люди мне издавна преданы. Оттуда я первый раз, по смерти Годунова, был приглашен на царство!»

Его не пустили. Вслед за тем явились к нему новые пособники из Брацлавского воеводства: Хмелевский, Хруслинский и князь Адам Вишневецкий. Последнему, должно быть, очень дико было признавать новое лицо за то самое, которое он знал так близко, как редкий тогда мог знать в Польше.

Понятно, что такими пособниками руководила обычная на Украине охота к шатанию и разбоям. Руководило ими и желание отомстить за тех, которые потерпели в Москве во время бойни, и за тех, которые томились в плену. Много было в Польше жен и детей, которые в томительной неизвестности о судьбе своих мужьев и отцов взывали о справедливой каре лживому московскому народу, говорит современный стихоплет. Это чувство должно было служить нравственным предлогом к оправданию своей лжи. Доблестные поляки, говорит тот же стихоплет, выступая с призраком царя, уверяли единогласно, что Димитрий ушел из Москвы от смерти. Сам Бог помог их справедливому делу: они мстили за тяжкие оскорбления своим согражданам[536].

С этими новыми силами Димитрий воротился опять к Карачеву, а из Карачева со всем полчищем пошел к Брянску. Русские предупредили его и сожгли Брянский посад, а в самый город ввели крепкий гарнизон. «Вор» стоял под Брянском несколько недель. В это время к нему привезли казаки из Дона одного из названых царей, Федора, выдававшего себя за небывалого сына царя Федора Ивановича. Димитрий не хотел признать его племянником и велел казнить. За девять дней до Рождества прибыл на помощь Брянску воевода князь Иван Семенович Куракин. Зима была в тот год теплая, и в декабре все еще не замерзала Десна. По ней плавали льдины; был большой холод и в воде, и в воздухе. Литовские люди никак не ожидали, чтоб их неприятели решились идти вплавь. Но московские люди не побоялись холода, перешли реку и дружным натиском выбили из окопов толпу; тут же ударили на нее осажденные в Брянске. Довольно воров побили и побрали в плен. Шайка снялась с обоза и отступила к Карачеву, а оттуда вор опять приехал в Орел[537].