Поражение царского войска под Калугою сильно встревожило Москву. Ожидали, что полчище Болотникова, теперь усиленное казаками, снова подступит к столице. Царь стал думать думу с боярами – порешили, что следует идти на войну самому царю. Положили, сколько собрать со всего государства ратных по сохам. Судя по грамоте в Белозерский уезд, брали по шести человек с сохи – по три конных и по три пеших. Этих людей брали с посадов, со всех волостей, с дворцовых, с черносошных, патриарших, митрополичьих, владычних, монастырских и с имений светских владельцев, если эти владельцы сами не были на службе лично, именно с имений, принадлежавших вдовам, недорослям, приказным людям и бегавшим со службы. Воеводы должны были принимать даточных людей и выдавать им жалованье за два месяца вперед, по 2 рубля. Эти деньги собирались с тех же имений, которые доставляли даточных людей. Ратные даточные люди должны быть не стары, не увечны, не замечены в дурном поведении, не зернщики и вооружены луками, пищалями, рогатинами и бердышами. После того как снаряжали даточных людей, их разделяли на десятки, пятидесятки; выбирали из посадских и волостных людей над ними пятидесятских и десятских. Их отправили в Серпухов, сборное место царского войска. С прибытия на это место считалась за ними служба, и они с этого времени получали жалованье; дорога от места их жительства до Серпухова не входила в расчет. Деньги, собираемые в посадах и уездах, следовало присылать в Москву с волостными старостами и целовальниками в те приказы, куда приписаны были по управлению земли, откуда высылались даточные люди[524]. Пока даточные сходились в Серпухов, 21 мая выступил из Москвы царь с тем войском, какое у него было в наличности. Москвою править остались брат царский Димитрий и князья Одоевский и Трубецкой.

Патриарх оповестил по всему Московскому государству об этом походе и указывал в грамоте, кто были изменники царя: это были тати и разбойники – холопи боярские и казаки донские и волжские.

Московское государство разделилось на два лагеря: в одном были царь и все, кто считал себя лучшим по роду, по богатству и по значению; на время оставлены родословные счеты: бояре, дворяне и дети боярские, люди торговые стали как бы одним сословием. Теперь им угрожал враг, всем опасный в равной степени. В противоположном лагере было все безыменное, худое, обиженное обстоятельствами, владеемое и ничем не владевшее, битое и никого не смевшее побить, гнетомое законом и не находившее в законе для себя позволения гнуть других. Кроме немногих или действительно обманутых, или ловивших в мутной воде рыбу, людей лучших и даже середних тут не было.

Шуйский стоял более месяца в Серпухове, дожидаясь сбора войска, которое приходило отрядами из разных северных и восточных земель. Между тем на востоке война с мятежниками повелась лучше для Шуйского. Арзамас и Алатырь, признавши Димитрия, опять покорились царю Василию. Нижний Новгород был в осаде от сбродного полчища, состоявшего из русских крестьян и мордвы, которая увидела тогда случай отомстить Московскому государству за свое давнее народное угнетение. Это полчище бежало, как только услышало, что воеводы (Григорий Пушкин и Сергей Ададуров) взяли Арзамас и Алатырь. Войско, составленное из дворян и детей боярских: из каширян, тулян, ярославцев, угличан и городов низовых, под начальством Хилкова и Глебова, взяло город Серебряные Пруды[525] и принудило там бывших мятежников поцеловать крест царю Василию. На другой день оно разбило воровскую шайку, которая шла на выручку этому городу, потом повернуло к Дедилову. Но, не чаявши, тут застали они большое скопище; пришлось с ним биться; их разбили воры. Воеводы убежали в Каширу. Тогда Шуйский на смену Хилкову назначил Андрея Васильевича Голицына. К нему присоединилось ополчение Рязанской земли с Прокопием Ляпуновым и Федором Булгаковым; главным воеводою над ним был князь Борис Лыков. Болотников послал против них передовой полк под начальством князя Телятевского. С ним были казаки: донские, терские, волжские и яицкие, да украинных городов – Путивля и Ельца – люди, тысяч до тридцати всего.

На берегу речки Возьмы, в семнадцати верстах от Каширы, встретились оба войска в девятую пятницу после Пасхи. Бой продолжался, говорит хронограф[526], с первого часа дня до пятого. Вдруг, по известию одной современной летописи, князь Телятевский, с четырьмя тысячами, отстал от мятежников и присоединился к войску Шуйского. Это решило победу – мятежники бежали. Впрочем, известие это если не представляет совершенной невозможности, то, с другой стороны, противоречит русским летописным сказаниям, которые говорят, что Телятевский был взят в Туле. Во всяком случае, на берегах Возьмы царское войско одолело мятежников и гнало их на пространстве тридцати верст. Тогда тысяча семьсот молодцов-воров за речкою Возьмою засели в буераке и отстреливались. На них покусились напасть рязанцы, но воровские казаки не подпустили их близко к себе и меткими выстрелами перебили у них много людей и лошадей. Рязанцы отступили. Подоспели иные и бросились на воров-казаков; и тех отбили казаки от буераков. Прошла пятница, прочие царские люди гнали бегущих, а воры-казаки продолжали сидеть в своем буераке. Бояре посылали сказать: «Добейте челом царю и великому князю Василию Ивановичу всея Руси, принесите свою вину, выйдите из буерака. Царь-государь милосерд – помилует вас и отдаст вам вины ваши». Воры-казаки отвечали: «Мы помрем здесь все, а не сдадимся». Бояре повторили свои убеждения, воры-казаки упрямились. Так прошла и суббота. В воскресенье бояре послали на них большую конную ратную силу. Подошедши к ним, конные сошли с лошадей и стали добывать воров. Те дружно отстреливались до тех пор, пока у них ставало пороху. Только после того, как нечем было им стрелять, оставшиеся в живых согласились сдаться. Но уж тут им не было милосердия. Всех истребили за то, что они побили государевых людей; оставлено было в живых только семь человек. Дворяне, нижегородцы и арзамасцы говорили: «Шел вор Петрушка с Терека Волгою; встретил он нас на Волге и хотел нас побить, а эти самые казаки не дали нас на смерть». По их просьбе пощадили этих семерых.

Весть об этом деле разнеслась по окольной стране – страх обдал мятежников; ободрилась партия Шуйского. Царь выступил из Серпухова. Алексин – город, до сих пор признававший Димитрия, сдался. Чтобы и другие города заохотить принести повинную, царь не только простил алексинцев, а еще наделил их съестным[527]. С передовым отрядом шел Скопин-Шуйский и раньше целого войска стал подходить к Туле. Болотников выслал из города сильный отряд против него. За семь верст от города воры хотели не пропускать ратных через топкую и грязную речку Воронью – стали на ее берегу, огородились засекою из срубленного лесу. Был упорный и долгий бой. Скопин-Шуйский одолел. Раненые царские люди перешли речку в разных местах и погнали воров вплоть до Тулы. Много их легло, много было схвачено. Таким образом, гоняясь за ними, ратные царские люди бежали до самого города Тулы, и человек десять вслед за ворами сами сгоряча вскочили в городские ворота, – там их и побили[528]. Это происходило в десятую пятницу по Пасхе. Вслед за тем, 30 июня, пришло большое войско и сам царь с ним. Обложили Тулу. Говорят, что всего в войске с Шуйским было людей тысяч до ста. Начиная от крапивенской дороги по обеим сторонам растянулось вокруг Тулы главное войско[529].

На каширской дороге, на Чермной горе и на речке Тулке стоял Каширский полк под начальством Андрея Голицына: тут было войско, пришедшее главным образом из-под Арзамаса, с прибавкою из других украинных городов. Наряд (артиллерия) большой поставили в двух местах: близ реки Упы по каширской дороге и у Крапивенских ворот; оградили его турами. Подле Каширского полка Андрея Голицына, по речке Тулке, стали татарские мурзы из города и уезда Казанского, романовские, свияжские, козьмодемьянские, арзамасские, стали чуваши и черемисы. Главным воеводою над ними всеми был князь Петр Арасланович Урусов. Сверх того, значительная часть татар с черемисами и чувашами отправлена была разорять украинные города и села за то, что не хотели признать царя Василия и стояли против Московского государства. Таким образом, в войске царя Василия была громада инородцев. Рязанские города Михайлов, Спасск, Сапожок сдавались и признавали царя Василия Шуйского. Прибытие волжского вора, в сущности, больше повредило воровскому делу, чем помогло: те, которые обманывались и в самом деле думали, что Димитрий жив, теперь уже сомневались, когда вместо Димитрия явился какой-то Петр, о котором прежде они и не слыхивали, чтоб на свете был такой царевич. Вероятно, это-то было причиною, что и Телятевский передался, если верно последнее. Этот человек, когда-то верный Борису, не хотел передаться Димитрию, когда его все уже признали. Но как скоро раз он по совести признал его государем, то и оставался ему верен до крайности. Вероятно, он не знал достоверно, что царь его погиб, и потому сражался за его имя до тех пор, пока не удостоверился, что царя нет на свете и сам он служит орудием обмана.

У мятежников, говорят, было тысяч до двадцати. Прошло два месяца в осаде; исходил третий. Оказался недостаток. Осажденным пришлось есть лошадей, стало им это противно. Они бунтовались – толпа приступила к Болотникову и Шаховскому. «Где же ваш Димитрий? – кричали воры. – Вы говорите, что он жив и будет к нам; где он?! Его нет, и мы погибнем напрасно!..» Болотников так объяснялся: «Когда я ворочался из Италии через Польшу, меня потребовал к себе царь; я увидал молодого человека лет двадцати осьми. Он мне сказал, что он царь Димитрий, что он ушел из Москвы, когда его убить хотели. Он с меня взял крестное целование – служить ему верно. Я ему буду служить до конца живота моего; не знаю, истинный ли он Димитрий или нет. Я не видал его, когда он сидел на московском престоле. Еще попытаемся: пошлем нарочного затем, чтоб он непременно сюда ехал. Тогда увидите – истинный ли он царь»[530]. Болотников послал в Польшу донского атамана Заруцкого, выступившего здесь впервые на ту роль, какую играл долгое время.

Прошло несколько недель. Заруцкий не ворочался. Он и не поехал в Польшу, а засел в Стародубе. Болотников послал другого казака за Димитрием. В Туле между тем толпа более и более приходила в неистовство. Приступили к Шаховскому. «Ты, князь, – кричали мятежники, – всему заводчик! Ты распустил слух, что Димитрий ушел из Москвы, и твердил нам, что вот приедет, вот приедет Димитрий; а Димитрия нет как нет! Мы тебя посадим за приставы и не выпустим до тех пор, пока не увидим твоего Димитрия. А если он не придет, так мы тебя Шуйскому отдадим!» Его посадили в заключение.

Но и Шуйский со своим войском тяготился осадой. Засевшие в Туле холопи и казаки как ни скудно ели, как ни тесно помещались, а отбивались так, что ратные люди после всякой попытки идти на приступ уходили назад с уроном. Но хуже того: в войске царском началась шатость. Татарский князь Урусов со своими мурзами ушел из царского войска в Крым. Тут пришел к Шуйскому какой-то Мешок Кравков; родом он был из города Мурома, большой хитроделец, как называет его летопись. «Я обещаю тебе, государь, – сказал он, – потопить Тулу водою. Они сдадутся». – «Я обещаю тебе большие милости, – сказал царь, – если ты это сделаешь». Хитроделец во всю ширину русла реки Упы сработал плот и приказал на него сыпать землю; плот с землею пошел на дно – и течение реки перервалось. Вода вышла из берегов и залила Тулу. Люди начали ездить по улицам на лодках. Вода вошла в кладовые, потопила хлебные и прочие запасы. Прежде был недостаток, а тут сделался голод. Люди ели дохлых лошадей, мышей, кошек, собак, грызли кожу[531].

Мятежники заключили, что Шуйский сделал это волшебством. Отыскался и у них волшебник и взялся разрушить очарование. Это был какой-то старый монах. «Дайте мне сто рублев, – сказал он Болотникову и Петрушке, – я знаю такое средство, что влезу в воду и сделаю так, что прорвется плотина». Ему пообещали. Он бросился в воду. Людям показалось, что от этого вода забурлила, заклокотала, – и люди потом говорили, будто он чуть не час был под водою. Но сколько бы времени он там ни был, а как вылез из воды, то сказал: «Нет, ничего не сделаешь! Видите, как я исцарапан! Шуйскому сделали плотину 12 000 бесов: половину их я привел на нашу сторону, а шесть тысяч не поддаются – меня всего исцарапали!» Когда волшебник не помог им, мятежники, посоветовавшись между собою, послали к Шуйскому сказать такие слова: «Мы сдаем город, если ты, царь, помилуешь нас и не будешь казнить смертью. А если нет, то будем держаться, хотя бы пришлось нам друг друга съесть!» Шуйский отвечал:

– Хоть я и присягнул никого в Туле не миловать, однако за вашу храбрость и мужество я изменяю гнев на милость. Жалую вас и оставляю вас при животе! А вы мне служите и будьте верны так, как были верны вору. Поцелуйте мне крест!

Болотников выехал из Тулы верхом, в задние ворота, где воды было меньше. Он явился перед Шуйским во всем вооружении, снял с себя саблю, положил перед царем, ударил челом до земли и сказал:

– Царь-государь! Я верно держал крестное целование тому, кто в Польше назывался Димитрием. Точно ли он Димитрий или нет – я не мог этого знать: не видал его я прежде. Я ему верно послужил – он меня покинул! Я теперь в твоей власти. Если тебе угодно убить меня – вот моя сабля: убей! А если ты, по твоему крестному обещанию, помилуешь меня, я тебе служить буду верно, так, как я до сих пор служил тому, кто меня оставил!

– Встань! Будет так, как я обещал! – сказал царь. Привели Шаховского. Он сказал царю: «Меня посадили в тюрьму мятежники за то, что я хотел сдать город тебе, государь!» Шуйский притворился, что верит Шаховскому: он был знатный боярин.

18 октября царь из-под Тулы прибыл в Москву, едучи в коляске, обитой красным сукном. Пышности было мало. Шуйский наблюдал, чтобы его торжества обходились дешевле. Зато и москвичи как-то лениво прославляли его подвиги. Даже и колокола звонили плохо в день его въезда!

С Петра сняли показание. Он рассказывал свою жизнь. Его повесили близ Москвы, на серпуховской дороге. Болотникова с казацким атаманом Нагибою, другом Илейки, отвезли в Каргополь, – их засадили в тюрьму. Немцев сослали в Сибирь; туда пошел и Фидлер. Потом Болотникову выкололи глаза. Наконец утопили и Болотникова, и Нагибу. Сделано было это втайне: народ не должен был знать, что царь нарушил обещание помиловать этих воров; но, вероятно, их погубили с боярского ведома. Казалось, невозможно было царю, обязавшемуся править по боярскому совету, оставить жизнь тому, кто посягал на унижение и бояр, и всего сословия лучших людей. Телятевского оставили при своем достоинстве. Шаховского сослали в Каменную пустынь на Кубенское озеро. Простых пленных не щадили: их бросали сотнями в реки, и вода выносила их во множестве на берег; изъеденные рыбами и раками их трупы кругом столицы разносили зловоние[532].

Уничтожение царевича Петра не привело в порядок окраин Московского государства; напротив, наступил ужаснейший хаос. У казаков проявился сейчас же другой Петр-царевич. С легкой руки Петра начали удальцы называться именами таких царевичей, каких на свете не было. Так, в Астрахани проявился царевич Август; кто-то назвался Иваном Ивановичем, сыном царя Ивана Васильевича от жены Колтовской; потом явился там же Лаврентий-царевич и называл себя сыном убитого отцом царевича Ивана Ивановича. В «польских юртах», то есть в полях, сопредельных с казацкими жильями, появились царевичи Федор, Ерофей, Клементий, Савелий, Семен, Василий, Таврило, Мартын, и называли себя сыновьями царя Федора Ивановича[533]. Но все эти царевичи исчезали как привидения. Поднялся, назло Шуйскому и на долгое страдание Московскому государству, страшный призрак в другой раз воскресшего Димитрия.