Расчет царя на упадок сил Болотникова был не совсем верен. На юге, в краю, который тогда носил общее название украинных городов, был другой дух, чем в Москве и собственно в московской земле, или Московщине. Уже давно московские государи старались утвердить полное единство земли и слитие всех народных местных интересов под властию и нравственным первенством Москвы, так чтобы вся Русь не думала и не чувствовала иначе от Москвы. Но стихия древней раздельности искала себе исхода и находила в южных областях. Чем далее русская жизнь шагала на юг от Москвы, тем более ослабевало в народном сознании слитие частей Руси, тем народ был вольнее и своеобразнее, тем более было местных особенностей и стремлений не подчиняться Москве. Полное явление этого свободного, противодействующего московским государственным интересам начала было в казачестве. Но казачество не отделялось от русских земель непереходимою границею. Если не по определенным формам, то по духу оно было, так сказать, в чересполосном владении с государством. Земля Северская, земля, преимущественно называемая Украиною (т. е. земля нынешних губерний – Орловской, Воронежской, Калужской, Тульской), и земля Рязанская – заключали в себе много казацкого, противного тому, чего хотела государственная власть. Оттого Иов в своей грамоте и назвал Северскую украину «прежде погибшею (давно погибшею) землею». В украинных городах было убежище всего, что не уживалось в центре России и в старых ее областях. Туда укрывались беглые холопи и крестьяне, недовольные произволом помещика, приказчика или мира, не хотевшие платить поборов посадские, не желавшие служить дети боярские; туда ускользали сделавшие преступление и ожидавшие казни; самые служилые люди посылались туда в виде наказания. Земли для жителей было вдоволь – за собственность полей не приходилось спорить. Отдаленность от столицы и вследствие этого недостаток надзора давали тамошнему населению более свободы. Неожиданные набеги крымских татар заставляли жителей вообще держаться на военной ноге, приучали к оружию, развивали дух удальства и наездничества. Необеспеченность жизни мешала строгой оседлости и гражданскому порядку. Там было приволье, раздолье! Там была игра опасностей, охота к приключениям, – там все необычайное, как, например, чудесное спасение царя, находило и веру, и сочувствие. Сказка была под стать раздольному житью-бытью украинных земель, жизнь строгая являлась там в виде гнета. Там кипели побуждения не ужившихся под государственным строем, искавших другого строя жизни, и потому так легко приставали украинцы к новому знамени, когда оно поднималось против Москвы. Для многих же стать под это знамя было приманчиво, потому что они видели тут возможность добычи, – и хотелось им пожить славно, хотя бы коротко, на счет старой Руси, разделить ее богатства и корысти. Под боком украинных городов с одной стороны было донское, с другой – днепровское казачество. И то и другое по первому свисту готово было двинуться к северу и стать заодно с украинными городами, чтоб начать смуту.

От этих причин воеводы, посланные на украинные города, встречали везде сопротивление и были отбиты. Воеводы под Калугою также плохо успевали. Пытались они зажечь острог, где сидел Болотников. Для этого рубили лес и делали деревянную гору, которую хотели класть так, чтобы она становилась все ближе и ближе к острогу, потом воспользоваться погодою, когда ветер будет дуть на Калугу, и зажечь. Но Болотников не допустил этой деревянной горе подойти под стены своего острога – выскочил и сам сжег деревянную гору тогда, когда она еще была далеко от острога. Приступы ратных царских сил не удались; на них люди были побиты и поранены, а города все-таки не взяли[515]. Болотникову приходилось выносить долгую и тяжелую осаду. Шаховской послал было на выручку ему отряд под начальством князя Мосальского, но царские бояре предупредили его и выслали из обоза Ивана Никитича Романова с Мезецким. Эти воеводы напали на воров при реке Вырке. Была сечь кровавая. День и ночь бились. Мосальский пал в битве. Большая часть его людей погибла, а остальные в отчаянии, чтоб не достаться победителям, сели на бочки с порохом, зажгли их и взлетели на воздух[516].

Воеводы, осаждавшие Калугу, обрадовались этому успеху и думали, что Болотников теперь, лишившись подмоги, упадет духом. Известили его о поражении Мосальского и предложили просить милости. Болотников посмеялся над ними. В Калуге еще не истощился запас и хлеба, и меду, и пшена, и пороху, и свинца; а казаки были воины храбрые и терпеливые… Осада продолжалась целую зиму и походила на осаду Кром. Царские войска расположились станом: пьянствовали, играли в зернь; в стане набилось много веселых женщин; часто ратные люди были оплошны и терпели за то. Не раз из Калуги Болотников неожиданно выскакивал и причинял опустошения: казаков убьют человека три-четыре, а московских ратных людей, захваченных врасплох, человек пятьдесят. Воеводы, когда им надоела осада, предпринимали приступы, и всегда дело оканчивалось большою потерею людей и лошадей. Осада продолжалась до самой весны. Царю было видно, что не представлялось возможности взять Болотникова в Калуге, а в других местах дела шли тоже неудачно – мятеж прибывал и усиливался…

Тут явился к услугам Шуйского один немец, живший в Москве; имя его было Фридрих Фидлер. Был он родом из Кенигсберга, занимался аптекарским делом. Он велел передать Шуйскому, что берется освободить русскую землю от Болотникова.

– Я знаю яды, – говорил он Шуйскому, когда его призвали. – Я передамся Болотникову и изведу его! Я покажу свое раденье к тебе, государь, и государству Московскому.

– Если ты верно сослужишь мне эту службу, я дам тебе поместья и много денег! – сказал ему царь. – Только ты мне теперь присягнешь, что не учинишь измены.

Фидлер произнес такую присягу: «Во имя всехвальной Троицы, клянусь отравить ядом врага государства и всей русской земли Ивана Болотникова. Если ж я этого не сделаю, если, ради корысти, я обману государя, то не будет мне части в Царствии Небесном, и подвиг Господа Христа, Сына Божия, пребудет на мне тощ, и сила Духа Святого да отступится от меня, и не почиет на мне утешение Его! Святые ангелы, хранители христианских душ, да не помогают мне, – и все естество, созданное на пользу человека, да будет мне во вред! Пусть тогда всякое зелье и всякая еда станет мне отравою! Пусть земля живым поглотит меня и дьявол овладеет душою и телом, и буду мучиться вовеки! И если я обману своего государя, не учиню так, как обещал, и не погублю отравою Болотникова да пойду к исповеди и священник меня разрешит от этих клятв, то священническое разрешение не должно иметь силы!»

Клятва эта до того была страшною, говорит современник, – что волосы дыбом поднимались у тех, кто слышал ее. Шуйский поверил Фидлеру, дал 1000 рублей и коня. Задаток был велик, обещаний дали ему гораздо больше!

Фидлер отправился в Калугу, передался Болотникову и сказал: «Шуйский послал меня отравить тебя, но у меня нет того в мыслях. Вот яд – делай с ним что хочешь!»

Болотников оставил его у себя. Неизвестно, что Фидлера побудило так поступать. Всего вероятнее, что, явившись в Калугу, он не избежал на себя подозрения и, чтоб выпутаться из него, решился открыть замысел Шуйского, чтобы самого себя спасти от мести Болотникова. Когда в Москве об этом узнали – стали колоть глаза всем немцам этим поступком.

– Вот какова честность немецкая! – говорили москвичи.

К концу зимы, однако, запасы у мятежников истощились, сообщение было прервано и в Калуге начинался недостаток. Но холопы и казаки, составляющие ратную силу, довольствовались малым и уже, за недостатком говядины и хлеба, ели лошадей, но могли еще подержаться. Хуже всякой осады Болотникова тяготило то, что Димитрия, которого он ждал, не было. Напрасно Шаховской писал к Молчанову, чтоб Димитрий скорее ехал в Москву. Сам Молчанов порисовался немного в звании Димитрия, поманил этим и подурачил жену Мнишека, хотевшую какого бы то ни было мщения за мужа и дочь. Молчанов набрал денег, что ему жертвовали для предприятия, да потом рассудил, что гораздо благоразумнее удалиться от треволнений и опасностей, и перестал называться Димитрием – остался пока в Польше до поры до времени зажиточным господином. Надобно было отыскать другого Димитрия… А между тем Шаховской нашел, что, пока не явится Димитрий, смуту в Московском государстве может поддерживать Петр.

Еще в последних месяцах царствования названого Димитрия на прибрежьях Каспийского моря терские и волжские казаки стали досадовать и завидовать донским, что те, послужив Димитрию, пользовались от него выгодами. Эти казаки были пешие, проводили большую часть жизни на лодках, а в рядах их были беглые холопи и разные бездомные и безыменные люди, которым судьба не давала счастья и удачи на Руси. Терские казаки стали думать, как бы им поживиться: громить ли турецкие суда на Куре, идти ли служить шаху казильбашскому. Они между прочим так говорили в своем кругу: «Государь-то и хотел бы нас пожаловать, да лихие бояре переводят жалованье, а нам его не дают». Тут выбралось из них человек триста что ни есть отважных; у них головой был атаман Федор; с ним они пустились на казачье воровское умышление. «Вот что, братцы, – стали говорить они, – как бы кто да назвался царевичем Петром! Будто был сын у царя Федора, вместо дочери, и будто сына подменили дочерью; что назвали дочерью – та умерла, а настоящий сын, царевич, здравствует. То-то мы бы много шуму наделали по Волге и добычи получили!» Такая мысль пришла им в голову после того, как Борис распустил слух, что идущий на него под именем Димитрия есть обманщик, назвавший себя ложно Димитрием. Казаки, быть может, сами не додумались бы до этого, если б им не подали примера.

Оказалось у них двое, годящихся на такое дело: одного звали Илейкою, другого – Митькою. Митька был сын астраханского стрельца. «Я, – сказал Митька, – на Москве никогда не бывал и никого там не знаю. Я родился и жил все в Астрахани».

– А я, – сказал Илейка, – в Москве бывал; как жил в Нижнем, так ездил в Москву и прожил там с Рождества до Петрова дни у подьячего Дементия Тимофеева, у Св. Володимира-в-Садах.

– Ну так тебе же быть Петром! – воскликнули казаки. Илейка стал Петром.

Этот Илейка (как он сам потом рассказывал свою биографию) был родом из Мурома. Жил там торговый человек, звали его Тихоном; у него была жена Ульяна. Она покинула мужа и жила с посадским человеком Иваном Коровиным, и от такого беззаконного сожительства родился сын Илейка. Когда отец его умер, мать, по завещанию умершего, постриглась в Воскресенском муромском монастыре и там скоро умерла. Илейка остался без приюта, без роду, без племени. Он начал ходить по наймам. Сначала взял его к себе нижегородский человек; жил он у него в сидельцах, продавал яблоки и горшки. Тут он и в Москву ездил, как показывал. И так, в звании сидельца, прожил он года три. Но не полюбилась эта жизнь Илейке, – он пошел служить в кормовых казаках на судах и плавал по Волге от Нижнего до Астрахани. В этом звании он пробыл также года три и служил у разных хозяев. Из Нижнего отправится на судне в Астрахань, там зазимует и кормится мелкою торговлею: накупит по коже да по холсту у торгового человека и идет на татарский базар, продаст это – перепадет ему денег пять либо шесть – тем и кормится. Придет весна – Илейка пристанет к какому-нибудь купцу, доплывет до Казани – тут поживет; потом опять с кем-нибудь плывет на судне либо в Нижний, либо в Астрахань. Кормовые казаки получали содержание от хозяина и работали то, что прикажет хозяин. Илейка занимался по части стряпни. Судьба заносила его в хлыновскую Вятку, и там жил он полтора года, а потом он очутился на поволожском низовье снова. Илейка многого насмотрелся, многого натерпелся. Житье бурлацкое ему надоело. Он пошел в военное звание. Тогда бывало: если служащий стрелец заболеет или просто не захочет идти в поход, то нанимает вместо себя кого-нибудь. В Казани Илейка нанялся вместо племянника стрелецкого пятидесятника и ходил в поход в Тарки, против Шамхала, а потом воротился в Астрахань. Житье военное ему полюбилось. Но хотелось ему вести его повольнее; он пристал к вольным казакам и подружился с казаками Нагибою да Наметкою, вошел чрез них в казацкий круг и, как сказано выше, поступил в царевичи[517].

Выдумка трехсот молодцов понравилась всему терскому казачеству. Как только разнесся слух, что явился Петр, так и нахлынуло к нему казаков четыре тысячи. Терский воевода Петр Головин узнал, что у казаков затевается что-то недоброе, потребовал их на сбор в Терк. Они его не послушали и поплыли кверху по Волге. Царствовавшему в Москве названому Димитрию дали знать об этом. Он послал к казакам Третьяка-Юрлова с грамотою и приглашал называющего себя Петром ехать в Москву, если он в самом деле царевич; а если он чувствует за собой, что он не царевич, то пусть лучше удалится скорее из пределов Русского государства[518].

Царевич поплыл далее вверх по Волге и давал знать, что едет к своему дядюшке-царю. Конечно, он едва ли считал возможным явиться в Москву; там бы его подвергнули испытанию – точно ли он Петр. А так как ему доказать этого нельзя было, то дело кончилось бы тем, что его бы там повесили. Казакам хотелось попользоваться именем царевича, чтоб удобнее наделать смуты по Волге и пограбить суда и города. Так доплыли они до Свияжска и поднимались вверх. У Вязовых гор стрелецкий голова из Кокшайска сказал им, что «расстригу» убили; они поворотили назад. Доплывая до Казани, они смекнули, что воеводы не пропустят их назад: в Казани был воеводой Василий Петрович Морозов, а «в других» (т. е. товарищах) у него был только что сосланный туда Богдан Бельский. Казаки послали в Казань Третьяка Юрлова с сорока товарищами известить, что они согласны выдать вора, который называется царевичем Петром, – приведут и отдадут его сами; посланные целовали крест на том за своих товарищей. Бояре им поверили и не радели о карауле на Волге. Этим воспользовались казаки и проехали на низ, держась берега нагорной стороны; плывя далее на низ по Волге, они ограбили несколько промышленных судов, грабили волжские городки, а у Царицына ограбили и убили посла, отправленного Шуйским к шаху Аббасу; убили тут же и воеводу Акинфиева[519]. Погуляв по Волге, они переправились обычным путем сообщения Волги с Доном – по Камышенке, оттуда переволоклись на реку Илавлю, впадающую в Дон, а потом поплыли по Дону.

До них доходили вести о волнениях на юге Московского государства; они услышали, что казаки, их братья, уже отправились помогать новому Димитрию. И Петр со своими отправился в ту же сторону искать счастья. От Монастырища он поплыл по Донцу. Тут явился к нему посланец Шаховского, Горяйно, из Путивля и говорил: «Иди, царевич Петр, воевать за царя Димитрия и за себя против похитителя престола Шуйского!» Петру был на руку такой зазыв; ему и прежде хотелось, чтоб его позвали; и он продолжал плыть вверх по Донцу на стругах. Казаки напали на Царев-Борисов, который еще не поддавался тени Димитрия. Его защищали воеводы Михайло Богданович Сабуров и князь Юрий Приимков-Ростовский. Казаки взяли город и воевод полонили. Отсюда они поплыли по реке Осколу, взяли в остроге Оскола воеводу Матвея Бутурлина, переволоклись на Сейм и достигли Путивля. Здесь Петр показал свою царскую грозу. В Путивле уже сидело несколько пленных воевод и дворян под караулом. Царевич приказал их всех побить. Казаки и холопи затевали над ними всякие потехи: одних бросали в ров со стены, других с башен; а на кого из них были особенно злы – тех распинали по стенам, прибивали руки и ноги гвоздями, а потом расстреливали из пищалей. Так погиб, между прочим, князь Бахтеяров, которого Шаховской, сменивши своею особою, не отпустил. Убивши его, Петр царевич взял дочь его к себе «на позор, на постелю»[520]. После такой расправы Петр объявил, что идет за холопов и меньших людей против больших и лучших.

Болотников был сострадательнее и умереннее, чем царевич казацкого произведения. Болотников хоть и был холоп по рождению, но в малолетстве увезен из России; он свое горе и унижение перенес на чужой стороне, и потому у него злоба к высшим и большим людям была слабее, чем у Петра, который вырос и жил в нужде, мыкал горе на русской земле и теперь имел возможность на других выливать горечь сердца, разъедаемого тяжелыми воспоминаниями. Петр был самый последний человек, каким считался на Руси незаконнорожденный сын. Теперь этот по рождению последний назывался по рождению первым и упивался призрачным величием своей роли, заглушая сознание о том, чем он был на самом деле[521].

Впрочем, он мог своевольствовать, насколько ему позволял Шаховской. Последний с ним обращался как с царевичем только оттого, что ему нужна была какая бы то ни было фигура с царственным призраком, лишь бы тянуть смуту и погубить Шуйского. Шаховской не обещал Петру престола, потому что, как уверял, был жив коронованный царь Димитрий, его дядя, а Шаховской сделал его только пособником и наместником Димитрия. Тогда о Петре Федоровиче, царевиче, сочинили и распустили такую историю: жена царя Федора Ивановича боялась брата своего, Бориса, который уже метил на царство. Пришлось ей родить. Она родила сына. Но, чтоб Борис не извел младенца, она подменила его девочкою, сказала, будто родила дочь, а сына отдала на воспитание Андрею Щелкалову и на попечение князя Мстиславского. Царевич рос у жены Щелкалова за ее собственного сына полтора года, а потом его отдали Федору (или Григорию) Васильевичу Годунову, который также знал тайну; у него он жил два года, потом его отдали в монастырь, недалеко от Владимира на Клязьме, к игумену, и тот научил ребенка грамоте. Когда он грамоту узнал, игумен написал Григорию Васильевичу Годунову, считая ребенка его сыном, но того уже не было в живых, а родные его сказали: «У племянника (т. е. родича) нашего не было сына; не знаем, откуда взялся этот мальчик». И обратились они к Борису, а тот написал к игумену, чтобы прислать мальчика к нему. И мальчика повезли к Борису. Но царевич догадался, что ему грозит что-то недоброе, убежал с дороги, прибежал к князю Барятинскому и скрывался у него, а потом убежал к донским казакам, где и объявил про себя[522].

Явление Петра поддержало восстание, а иначе оно должно было угаснуть, когда не являлся Димитрий. Новое лицо царского достоинства, чудесно спасшееся, не давало успокоиться взволнованному народному воображению. Пришедшие с названым царевичем Петром казаки составляли для смуты военную силу более крепкую, чем толпы крестьян и холопей. Вдобавок, на радость Шаховскому, пришли служить еще не найденному Димитрию толпы запорожцев. Они почуяли, что в Московском государстве безурядица, и бежали туда искать себе рыцарской славы.

Шаховской отправил Петра в Тулу, а за ним двинулся и сам. Надобно было выручить из осады Болотникова и его также присоединить к себе в Туле. В начале мая Шаховской послал на войско, осаждавшее Калугу, отряд под начальством князя Андрея Телятевского. Московские воеводы, находившиеся под Калугою, узнали об этом от «языков» заблаговременно. Им пришлось выбирать что-нибудь из двух: либо дожидаться, пока на них нападут под самою Калугою, либо не допускать Телятевского и выслать против него отряд. Они выбрали последнее – послали на Телятевского часть своего войска с князьями Борисом Татевым и Андреем Черкасским. Этот отряд встретил Телятевского на берегу реки Пчельни, стал биться и был разбит наголову. Оба князя – предводители царского отряда – пали в битве. Рать их прибежала в лагерь под Калугою 2 мая, и там сделалось великое смятение и расстройство. В это время воеводы опять задумали зажечь город. Повезли груды дров, соединенные вместе в сплошной дровяной вал; за ними двинулись туры, заслонявшие ратных людей. Уже один конец дровяного вала близился к городской стене… И вдруг под этим валом с громом и треском поднялась земля, и бревна, дрова, туры, лошади, люди разлетелись!.. На остальное войско напал неописанный страх: никто не ждал этого, никто не понимал, что это… Ратные бежали во все стороны; бросили пушки, возы; никто не успел даже схватить платья или ручного оружия. Оказалось после, что Болотников, узнавши заранее, что замышляют против него, устроил подземельный ход, подкатил туда пороху и зажег его в то время, как только деревянный вал стал на месте подкопа. Воеводы также бежали без оглядки. Тогда выскочили осажденные, и начали, говорит современник[523], разбойники и богоотступники посекать без милости царское войско. Многие (в степенной книге говорится тысяч пятнадцать – число, без сомнения, преувеличенное) передались неприятелю. Даже немцы, обыкновенно честно исполнявшие договор, перешли тогда к Болотникову. Только Михайло Скопин-Шуйский и здесь показал себя, что не похож на других. Он со своим полком не бежал, а мужественно, в порядке отступил, отбиваясь от Болотникова. В рядах его войска был прежний сподвижник Болотникова, Истома Пашков. Теперь он, дворянин, грудью стоял за дворянское и царское дело. Говорили после, что в царском войске была измена: некоторые подумали, что если и впрямь Димитрий жив и возьмет верх, тогда можно перед ним через это выслужиться.

Болотников выступил из Калуги и соединился с Телятевским. Их полчище пришло в Тулу, а там были уже Петр и Шаховской.