Болотников построил острог, укрепил его деревом и валом. Казаки, по своему обычаю, стали копать норы и подземные ходы. Отсюда Болотников рассеял грамоты по Москве и по разным городам, возбуждал бедных и меньших против сильных, знатных и богатых. «Вы все (было им сказано) боярские холопы побивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их – поместья и вотчины! Вы будете людьми знатными; и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых богатых людей, делите между собой их животы! Вы были последние – теперь получите боярства, окольничества, воеводства![499] Целуйте все крест законному государю Димитрию Ивановичу!»

Москвичи послали Болотникову выборных. «Вся Москва, – говорили они, – хочет, чтобы ты показал нам Димитрия. Если в самом деле он жив, – все придут к нему, упадут ему в ноги и поцелуют крест служить ему и прямить во всем».

– Я сам видел его в Польше, – говорил Болотников, – своими глазами; он жив и меня послал и назначил сам своим воеводою. И вы его скоро увидите!

– А может быть, это другой? – сказали москвитяне. – Того, кто выдавал себя за Димитрия, убили в Москве[500].

С тем ушли москвичи. Болотников отправил посланца в Путивль к Шаховскому и писал ему: «Посылай, князь, скорее в Польшу, – пусть царь Димитрий едет скорее! Я с москвичами держал переговоры: они обещали поклониться ему, если он приедет и все узнают, что он тот самый, что был прежде. Не нужно ему войска, пусть едет сам-друг, – дело идет хорошо! Как только москвичи его увидят, тотчас же возьмут своих изменников за шею и отдадут ему»[501].

Желанный и действительно любимый многими, Димитрий не являлся. Болотникову скоро приходилось увидеть, что возбуждение меньших людей против больших было средство, годное только на малое время. Оно дало ему силу; оно же подорвало его дело. Дворяне и дети боярские в разных городах, не зная достоверно, что тот, кого считали Димитрием, более не существует, восстали при его имени и готовы были идти за него, потому что он к ним был щедр и милостив, потому что надеялись наград за услуги, а теперь его именем поднимают против них слуг, крестьян и холопей. Им приходилось теперь охранять свое достояние, свои семьи и свою жизнь. Во многих городах целовали крест Димитрию и тотчас же начали каяться, когда к ним врывались шайки беглых всякого рода и стали насиловать женщин, расхищать имущества. Современники говорят, что они не уважали даже святыни церквей, расхищали церковную утварь, обдирали образа, оскверняли Божии храмы. Это известие правдоподобно. Тогда на Руси, несмотря на видимое официальное благочестие, было много таких, которых только по имени можно было назвать христианами. Они не знали ничего в деле веры, не ходили и в церковь. Да в полчищах, восставших за Димитрия, было много и нехристиан – мугамедан и язычников. Эти явления должны были внезапно охолодить ревность к Димитрию, охватившую разом почти всю Русь, и возбуждать охоту держаться Шуйского. Москва более других городов имела тогда поводов не поддаваться Болотникову. В Москве жили бояре, окольничьи, дьяки, знатные люди, которых Болотников грозил перебить или обратить в простолюдинов, а на место их возвести безыменных людей; в Москве жили зажиточные торговцы и промышленники, которых дворы, лавки, деньги – все это заранее отдавалось в дележ неимущим, и все это делалось именем Димитрия, и все это не похоже было на Димитрия, которого знали как покровителя промыслов, торговли, зажиточности и роскоши.

Тут еще пособило Шуйскому и то, что шайки мятежников пошли на Тверь. Тверской архиепископ воодушевил дворян и детей боярских, представил им, что на них наступают хищники; и те, вместе с посадскими людьми, также дорожившими своим достоянием, отбили врагов.

В нестройных мужичьих мятежах всегда бывает так, что и малый успех привлекает к мятежу огромные массы и малая неудача отнимает у них дух. Пример Твери подействовал на пригороды, привыкшие, по преданию, следовать главному городу земли. Зубцов, Ржев отпали от Димитрия. В Ржевском уезде составилось ополчение из детей боярских, у них начальником был Колычев. Смоленск удерживал в повиновении Шуйскому князь Куракин, – смоленские дворяне и дети боярские ополчились, чтоб идти на выручку Москве. Примеру их последовали пригороды той же земли: Дорогобуж, Вязьма, Серпейск, попробовавшие, что значит крестное целование Димитрию. Можайск, прежде поднявшись за Димитрия, опять ударил челом Шуйскому. Двинская земля, Вологда, Ярославль, где вообще торговля избрала себе путь и где через то развилось благосостояние, не поддались увещаниям Болотникова и отправили стрельцов для защиты Москвы против Болотникова. Когда пронеслась весть, что Димитрий жив, вся русская земля готова была встретить Димитрия и выдать ему на казнь нового царя. Но когда, с одной стороны, царь не показывался и начиналось сомнение в том, что он спасен, а с другой стороны, именем Димитрия поставлено было кровавое знамя переворота русской земли вверх дном, то большая часть отступила назад и готова была лучше сносить власть Шуйского, лишь бы сохранить достояние и порядок жизни.

В самом полчище Болотникова сделалось раздвоение. На одной стороне стояли дворяне и дети боярские, на другой – холопы, казаки, беглые крестьяне – вообще самые мелкие безыменные люди. У последних главою был Болотников, начальниками первых были Истома Пашков и братья Ляпуновы. Между Истомою и Болотниковым возникло личное соперничество. Истома твердил, что он избран был прежде воеводою, чем Болотников; хвалился притом, что он был дворянин, а Болотников холопского происхождения. Болотников с гордостью говорил, что его сам Димитрий сделал своим военачальником и он, как назначенный лично от царя, имеет над всеми первенство. Болотников хотел власть Димитрия утвердить на одном черном народе. Истома и Ляпуновы, напротив, хотели Димитрия такого, каким знали его на царстве. Вообще дворяне, находившиеся в подмосковном полчище во имя Димитрия, поставлены были в противоречие с тем оборотом, какой приняло дело. В начале честолюбие их щекотала вражда к тем, которые были их сильнее, – зависть к боярам, окольничим, вообще к вельможам; им хотелось низложить вельмож и заменить собою их первенство в земле Русской. Но теперь они увидали, что восстание Болотникова поражает их самих… что холопы и беглые крестьяне хотели быть выше дворян и детей боярских, как последним хотелось стать выше бояр… Невозможно же было им служить такому делу, которое клонилось к их общему унижению и разорению!

Братья Ляпуновы и воевода Григорий Сумбулов приехали в Москву и поклонились Шуйскому. С ними приехала толпа дворян и детей боярских; за ними последовали стрельцы, которые в Коломне передались было Болотникову.

Шуйский не только простил их, еще и обласкал, а Прокопию Ляпунову дал звание думного дворянина. Шуйский заметил честолюбие и способности этого человека, понял, что им держится Рязанская земля, и думал привязать его к себе. Это, на будущее время, ему не удалось. Ляпуновы не терпели Шуйского и были, напротив, привержены к прежнему царю, но теперь пока скрепя сердце должны были, только ради сохранения порядка в земле русской и безопасности имуществ и жизни лиц своего звания, стоять на стороне Шуйского. По примеру Ляпуновых и рязанцев приходили из обоза Болотникова другие дворяне и дети боярские и просили позволить им идти на врагов в Коломенское. Шуйский не велел и не хотел начинать наступательной войны с Болотниковым, пока не подойдет поболее ратных сил в Москву. Пришли наконец ожидаемые ополчения дворян и детей боярских Смоленской, Ржевской и Тверской земель и стали на Девичьем поле. С часу на час ожидали двинскую рать.

Болотников увидал, что тогда как он занимается укреплением своего обоза в селе Коломенском, в Москву беспрепятственно проходят на службу Шуйскому ратные силы. Надобно было начать приступ. 26 ноября Болотников перешел через Москву-реку и направил свой главный напор на Гонную, или Рогожскую, слободу и в то же время отправил по другой стороне Москвы-реки часть ополчения, чтоб не допускать прохода ратных из Смоленской земли. Истома Пашков стал в Красном селе, чтобы перервать сообщение с Ярославлем и не допустить оттуда ратных людей к Москве[502].

Так распоряжались в воровском обозе, когда в Москве собирался поход на воров.

В этот же день в Архангельском соборе патриарх Гермоген с освященным собором отслужил молебен пред гробом Димитрия. Ратные люди были собраны на Красную площадь. После молебна вынесли из Кремля с пением и колокольным звоном покров, которым были покрыты мощи царевича Димитрия. Духовенство окропляло ратных людей св. водою. Затрубили тревогу. Двинулись на бой. Покров, от которого ожидали чудотворной помощи, понесли вперед к Калужским воротам. Царь на своем боевом коне поехал вслед. У Серпуховских ворот стояли молодой Михайло Васильевич Скопин-Шуйский с князьями Андреем Голицыным и Татевым.

Рать Шуйского ударила на мятежников, отбила их, нахватала пленных. Тогда Истома Пашков вдруг оставил свой пост и с четырьмястами стрельцами, в сопровождении товарищей своих – дворян и детей боярских, приехал в Москву и поклонился Шуйскому. Болотников прекратил нападение и ушел в свой стан[503].

Пашков своим переходом много пособил Шуйскому. Когда его окружили москвичи и стали расспрашивать, он объявил, что Болотников лжет:

– Димитрия никакого нет!

– Разве он не в Путивле? – спрашивали москвичи.

– Его там не бывало! Шаховской выдумал и рассказывает, будто он сам в Польше, а ему приказал приводить к присяге людей Московского государства. Никто не видал его и никто не знает, чтоб он спасся![504]

Это известие так подействовало на москвичей, что они стали теснее приставать к Шуйскому; Димитриево имя их более не соблазняло, а идти за Болотникова готовы были только одни бездомные бродяги да беспокойные холопы.

Шуйский принял очень милостиво Истому и расчел, что лучше прекратить смуту милостью. Он послал к Болотникову – увещевал сдаться и обещал ему важный чин за это.

Болотников отвечал: «Я целовал крест своему государю Димитрию Ивановичу положить за него живот. И не нарушу целования, не уподоблюсь изменнику и клятвопреступнику Истоме. Верно буду служить государю моему и скоро вас проведаю»[505].

После этого отказа Михайло Скопин-Шуйский с князем Иваном Шуйским, стоявшие в Даниловском монастыре, за Серпуховскими воротами, 2 декабря пошли в Коломенское. Они рассчитывали, что хотя Болотников похваляется, но силы его значительно уменьшились после отделения дворян и детей боярских, и, кроме казаков, у него мало людей опытных – все войско его состояло из холопей и крестьян, вооруженных чем ни попало. Болотников вышел против царских воевод при урочище Котлы[506], не выдержал напора, ушел в Коломенское и заперся в остроге, надеясь на твердость этого острога. Там его воеводы осадили. Они стреляли из пушек три дня и не могли разметать острога, который был обсыпан землею по казацкому обычаю. Мятежники заползли в земляные норы и укрывались там от ядер, а огненные ядра утушали сырыми воловьими кожами. Наконец воеводы, узнавши их хитрости, сделали огненные ядра с «некоею мудростию», говорит летописец[507], так что угасить их было невозможно, – и пожар распространился внутри острога. Тогда Болотников со своим полчищем выскочил из острога и пустился бежать по серпуховской дороге. Ратные люди погнались за ним, поражали бегущих и хватали пленных, кидавших оружие. Казаки заперлись в деревне Заборье и сделали, по своему обычаю, укрепление из тройного ряда саней, тесно связанных и облитых водою. Скопин-Шуйский нашел, что нельзя далее преследовать Болотникова и оставить позади себя неприятеля в укреплении, из которого он мог сделать на него вылазку сзади. Он осадил заборский табор. Казацкий атаман Димитрий Беззубцев предложил сдаться, если казаков не станут убивать и примут в службу. Скопин дал слово. Беззубцев вышел и положил оружие. Скопин привел его в Москву с казаками. За Скопиным гнали туда такое множество пленных, что по тюрьмам в Москве не стало для них помещения. Их помещали по палатам каменным[508]; и там стало тесно.

Царь простил казаков, сдавшихся в Заборье, принял их в службу и приказал разместить по дворам, а всех тех, которые взяты были в плен во время бегства или в бою под Москвою, велел утопить (посадить в воду[509]); иных посадили на кол. Михайло Скопин-Шуйский, еще очень молодой, получил сан боярина.

В тот же сан был возведен и Колычев, начальник Ржевского ополчения. Большая была радость царю от этой победы: по государству в верные города послана была грамота; везде – благодарственные молебствия, колокольный звон, а царь в Москве праздновал свое новоселье: он построил себе новый дворец, освятил его и учредил по обычаю пир боярам; к нему приходили с поздравлениями и подносили подарки. Бывший деревянный дворец Димитрия еще не был сломан и стоял пустой: никто не решился бы жить в нем.

Болотников прибежал в Серпухов, собрал тамошних жителей, которые пристали прежде на его сторону, и спрашивал: «Станет ли у вас запасов, когда я останусь у вас и будем отсиживаться?»

– Нам самим есть нечего! – отвечали серпуховцы[510].

Тогда Болотников отправился дальше и остановился в Калуге. Калужане, во имя Димитрия, приняли его и взялись отсиживаться от Шуйского.

Шуйскому предстояло два способа вести войну против Болотникова и уничтожить его: или сосредоточить все силы войска у Калуги, где засел предводитель восстания, или разделить войска на отряды и рассылать по разным местам, где противились царской власти и ожидали Димитрия, и, таким образом, усмирить восстание по частям. Шуйский выбрал последнее, вероятно, полагая, что партия Болотникова слаба. Он отправил за Болотниковым свежую ратную силу под Калугу со своим братом Иваном. За ними вслед поехали туда с новыми силами князь Мстиславский, князь Михайло Скопин-Шуйский, Иван Никитич Романов, князь Данило Мезецкий, Борис Петрович Татев и другие воеводы[511]. Затем отряды пошли для усмирения украинных городов. Полагали, что эти воеводы один за другим поберут украинные города.

Между тем по-прежнему Шуйский продолжал действовать на народ нравственными мерами. Победа над Болотниковым была оглашена по всей России как дело великое, как явление Божией благодати. После 26 ноября разосланы были грамоты к владыкам с известием о погроме и бегстве Болотникова. Архиереи приказывали местным духовным начальствам созывать людей всех состояний, прочитывать в церквах грамоту и служить молебны со звоном. Божию благодать приписывали заступничеству святых, между прочим местных того края, куда посылался экземпляр грамоты, и особенно силе новоявленного чудотворца Димитрия-царевича. В грамоте поручалось народу блюстись от воров и, где б они ни появлялись, тотчас же ловить и доставлять к приказным людям. Такие же грамоты отсылались по всей Руси в монастыри[512].

Шуйский нашел полезным для себя примирить народ с памятью Бориса и с патриархом Иовом, связать тем самым свое царствование с прежней историей до расстриги и возбудить еще более вражды и омерзения к расстриге. Еще перед пришествием Болотникова царь Василий приказал отрыть тело Бориса, его жены и сына в Варсонофьевском монастыре. Двадцать монахов несли тело Бориса, посвященного перед смертью в монашество, и двадцать бояр и думных лиц знатного звания несли гробы царицы Марьи и Федора. Их понесли к Троицким воротам. Множество монахов и священников в черных ризах провожали их с надгробным пением. За ними ехала в закрытых санях Ксения. Народ слышал ее причитанья и проклятие убийцам. «Горько мне, безродной сироте! – вопила она. – Злодей вор, что назывался ложно Димитрием, погубил моего батюшку, мою сердечную матушку, моего милого братца – весь мой род заел! И сам пропал, и при животе своем и по смерти наделал беды всей земле нашей Русской! Господи, осуди его судом праведным!»[513] Их тела похоронили в притворе у Троицы, близ Успенской церкви.

В феврале 1607 года царь придумал новую церемонию в том же роде. По совету его патриархом Гермогеном посланы к отставленному патриарху Крутицкий Пафнутий с духовными лицами – приглашать Иова в Москву, чтобы там снять с московских людей тяготевшее на них бремя клятвопреступления. Для бывшего патриарха послана была из царской конюшни царская каптана, обитая внутри соболями, в восемь лошадей.

14 февраля приехал Иов в Москву. 16-го составили грамоту и оповестили всем жителям столицы, чтоб 20 февраля, в пятницу, все гости, торговые и посадские люди, мастеровые, служилые и все вообще явились в Кремль, в Успенский собор. Поместиться всем было невозможно в соборе, и большинству приходилось наполнять Кремль. Составили челобитную от гостей и торговых людей, какую следовало подать в церкви патриарху.

В назначенный день при многочисленном стечении народа бывший патриарх вошел в соборную церковь, приложился к образам и стал у патриаршего места. Новый патриарх Гермоген отправлял богослужение. Потом выборные для подачи челобитной подошли к патриарху. Один проговорил ото всех речь и просил прочитать ясно и внушительно.

Патриарх Гермоген приказал прочитать челобитную с амвона архидиакону Олимпию. В ней московские люди сознавались в своем преступлении: что, присягнув Борису и Федору, они приняли на государство Московское вора Отрепьева и за это остались связанными от святого патриарха. Было сказано: «Не только живущие во граде сем, но и живущие во всех градех страны сей просят разрешения и прощения, – как живым от мала до велика, так и тем, которые уже отошли от мира сего прежде…» По прочтении этой челобитной прочитана была прощальная и разрешительная грамота от бывшего патриарха. Припоминая прошедшие события, патриарх теперь объявил, что настоящий Димитрий убит в Угличе; но не смел назвать убийцу, потому что прежде называл этого убийцу законным царем. Он разрешал и в сем веке, и в будущем весь народ от клятвопреступления Борису и его детям и, со своей стороны, просил у всех прощения за свое заклинание.

Таким образом, было видно и понятно, что прежде бывший патриарх признавал пред всем народом законность вступления на престол Василия по родовому праву[514]. Окончив обряд, патриарх уехал к Троице и там скоро скончался.

Так, всеми средствами Шуйский старался утвердить власть свою, основанную не на избрании страны, а на криках подученной толпы. Шуйский сам себе противоречил: он объявил Бориса убийцею Димитрия и, следовательно, незаконным подыскателем престола, на который он не мог взойти, если б Димитрий был жив. Мощи Димитрия творили чудеса в обличение злодеяния Борисова, – один и тот же Шуйский оказывает всенародную честь праху убийцы Димитрия и призывает бывшего патриарха разрешить народу тягость народного преступления; а это тяжелое преступление – неверность Борису, тогда как Борис, будучи объявлен злодеем-убийцею святого младенца, не мог в глазах народа быть лицом, которому надобно было сохранить верность. Так обстоятельства запутывали Шуйского. Он, как говорится, словно утопающий за соломинку, хватался за все, лишь бы удержаться. Нравственного успеха было для него мало от всего этого!

Шуйский держался на престоле более всего страхом всеобщего разорения, которое грозило от восставших шаек черни, и отсутствием такого лица, к которому бы могло устремиться народное желание в это Смутное время.