С каждым днем приносили известия, что Московское государство радуется спасению Димитрия. Но сам Димитрий не являлся. Молчанов, которому сначала Шаховской думал дать эту роль, жил в Самборе, называл себя Димитрием и смущал поляков. Конечно, сначала мало было таких простодушных, чтоб ему поверили. Но слух о жестокостях в Москве до такой степени раздражил Польшу, что поляки готовы были потакать всякому обману, всякой проделке, лишь бы она клонилась к отмщению за соотечественников и к низвержению Шуйского. Мачеха Марины держала у себя обманщика. Но явиться с этою ролью в Москву Молчанов не осмеливался. Его знали многие; знали также и прежнего царя. Молчанов, смуглый, с покляпым носом, с черными волосами, с подстриженной бородой и нахмуренными бровями, вовсе не был похож на Димитрия. Одно сходство – у него была на лице бородавка, да и та у Молчанова была не на том месте лица, на каком у Димитрия. Тут явился к нему Иван Исаевич Болотников, холоп князя Телятевского. Маленьким попал он в плен к татарам, был продан туркам, работал в оковах на турецких галерах и был освобожден в числе других пленников, по одним известиям, венецианцами, по другим – немцами, а по освобождении привезен в Венецию. Здесь он оставался несколько времени и потом решился возвратиться в отечество через Польшу.
Этот бывалый человек, услыша, что в Самборе живет Димитрий, прибыл туда и сошелся с Молчановым. Болотников не видал никогда того, который царствовал под именем Димитрия, и, быть может, верил искренно, что перед ним тот самый. Молчанов заметил, что это человек предприимчивый, живой и сметливый. Называя себя Димитрием, Молчанов спрашивал его: «Желаешь ли служить против изменников, бояр-клятвопреступников?» Болотников отвечал: «Я готов за своего государя во всякое время принести живот свой!» – «Ну, так вот тебе сабля, вот епанча с моих плеч и тридцать червонцев; больше у меня нет! Я дам письмо тебе; ты поедешь с ним в Путивль и отдашь моему воеводе князю Шаховскому; он учинит тебя воеводою, и ты будешь воевать за меня против всех изменников, насколько Бог поможет тебе». Болотников прибыл в Путивль с письмом. Шаховской поручил ему отряд в 12 000 человек. Болотников отправился в Комарницкую волость и возвещал всем, что он сам видел Димитрия и Димитрий нарек его главным воеводою.
Предводители отрядов, руководимые князем Шаховским, начали возмущать боярских людей против владельцев, крестьян против помещиков, подчиненных против начальствующих, безродных против родовитых, мелких против больших, бедных против богатых. Все делалось именем Димитрия. В городах заволновались посадские люди, в уездах – крестьяне; поднялись стрельцы и казаки. У дворян и детей боярских зашевелилась зависть к высшим сословиям – стольникам, окольничим, боярам; у мелких торговцев и промышленников – к богатым гостям. Пошла проповедь вольницы и словом, и делом: воевод и дьяков вязали и отправляли в Путивль; холопы разоряли дома господ, делили между собою их имущество, убивали мужчин, женщин насиловали, девиц растлевали… В Москве умножались подметные письма, призывавшие народ восстать на Шуйского за истинного законного государя Димитрия Ивановича. Шуйский счел это делом дьяков и стал сличать руки, но не нашел виновного.
Послан был против Болотникова князь Юрий Трубецкой к Кромам. Но как только послышалось, что идет Болотников, Юрий Трубецкой с товарищами рассудили, что им не сладить с Болотниковым, и отступили. Затем все служилые люди этого отряда самовольно разошлись по домам[495]. Ясно было, что ратные не хотят служить Шуйскому.
Мятеж охватил Московское государство чрезвычайно быстро, шел как пожар. После разбега войск Воротынского и Трубецкого город за городом возмущались. В Веневе, Туле, Кашире, Алексине, Калуге, Рузе, Можайске, Орле, Дорогобуже, Вязьме провозгласили Димитрия. Дворяне Ляпуновы, братья Захар и Прокопий, те самые, что поклонились со всею землею Димитрию под Кромами, теперь возмутили Рязанскую землю. С ними, на челе рязанцев, стали против Шуйского влиятельные Сумбуловы. Восстали против него города тверские: Зубцов, Ржев, Старица; сама Тверь еще держалась: на жителей ее в этом деле имел влияние епископ Феоктист. Возмутился и город Владимир, и вся земля его. В Нижегородской земле боярские холопы и крестьяне, услыша призыв Болотникова, поднялись на своих господ, на все начальствующее. Возмутилась мордва, еще по большей части языческая: она тогда возымела надежду освободиться от московской власти; составилось мордовское полчище, вооружилось луками и стрелами. Явились у них предводители, поборники своенародности, выборные люди – Москов и Воркадин[496].
Они осадили Нижний Новгород вместе с шайками холопей и крестьян. Арзамас, Алатырь отпали от Шуйского. На Поволжье возмутился Свияжск. В Казани и в Твери удерживал власть Шуйского местный архиерей – митрополит Ефрем. Богдан Бельский не пристал к измене. Он знал хорошо, что того, кого он признал сыном Ивана Васильевича, не было на свете, а нового он не знал. Нерасположение к Шуйскому, видно, не доходило у этого человека до того, чтобы решиться на все, лишь бы ему повредить. Но в далекой Астрахани сосланный туда на воеводство приверженец Димитрия, князь Хворостинин, первый возмутил людей, и оттого-то в крае восстание приняло иной характер, чем в других частях русского мира. Вместо того чтобы люди незнатные ополчились на знатных, там люди мелкие с дьяком Карповым стали было за власть Шуйского. Но боярин Хворостинин велел сбросить с раската дьяка Карпова и его пособников, объявил царем Димитрия и приглашал ополчаться за спасенного государя не только русских, но и ногаев. В отдаленной Пермской земле пронеслась весть о спасении Димитрия: пермичи не хотели давать ратных людей Василию и пили чаши за здоровье Димитрия. В Великом Новегороде, хотя не было явного отпадения от Шуйского, не могли собрать за царя Василия ратной силы. Во Пскове воевода Шереметев, хоть не друг Шуйского, не изменял, однако, его делу; в городе была сумятица. Шуйский требовал со Пскова денежной подмоги; собрали 900 рублей и послали их с выборными. Но в письмах, которые повезли выборные, богатые гости написали об этих выборных, что они изменники, и по таким письмам в Москве этих выборных чуть не побили; заступились за них псковские стрельцы, которых находился там целый приказ. Услышавши о беде своих земляков, они всем своим приказом подали царю челобитную, уверяли, что присланные псковские выборные вовсе не изменники, и поставляли за них свои головы. Во Пскове Шереметев правил как независимый государь, собрал ополчение на имя царя Василия Шуйского, а сам вместе с дьяком Иваном Грамотным распоряжался произвольно достоянием жителей, давал и отнимал поместья. Они своим своевольством вооружили подчиненных против себя и расположили их против царя: творили они все царским именем. В пригородах псковских явилась измена: тамошние стрельцы провозгласили Димитрия.
Разбежавшиеся ратные люди, ушедшие каждый в свою сторону, стали возмутителями, часто невольными, уже только потому, что разносили весть об успехах того, кто назывался спасенным в другой раз Димитрием. Другие умышленно волновали народ, объявляли, что теперь настало время отплатить прежним сильным мира сего; что царь Димитрий на то идет, чтобы все перевернуть на Руси: богатые должны обнищать, нищие обогатеть; бояре станут мужиками, а холопы и мужики вознесутся в боярство и будут править землею. Холопы и крестьяне соблазнялись этими подущениями, вооружались дубьем и косами, спешили в полчище Болотникова. С этим полчищем он шел к столице. На дороге примкнуло к нему ополчение Истомы Пашкова; с ним соединился отряд вольницы, пришедший из Литвы: начальствовал над ним пан Хмелевский.
Отовсюду стекались к Болотникову шайки. Только шедшей из Владимира не посчастливилось – князь Димитрий Михайлович Пожарский рассеял ее. Серпухов сдался Болотникову. В Коломне отважились сопротивляться. Напавший на этот город Хмелевский был отбит. Но потом коломенские стрельцы передались; город был взят и разграблен[497].
Полчище двинулось к Москве. В пятидесяти верстах от нее, близ села Троицкого, встретила его еще одна рать московская под начальством Мстиславского. Ратные не захотели биться и разошлись. Мстиславский с товарищами – Воротынским, Голицыным, Нагим и Димитрием Шуйским – вернулись в Москву. Болотников гнался за ними и 22 октября стал в селе Коломенском, за 7 верст от столицы.
Положение Шуйского и его партии было ужасное. Надобно было нравственно действовать на Москву.
И вот двенадцатого октября, когда уже слышали, что Болотникову сдается город за городом и он идет к столице, кто-то, вероятно, духовного звания, перед царем и патриархом и всем освященным собором объявил, что ему было видение. «Молился я, – говорил он, – о мире всего мира и лютых, на нас нашедших, и лег почивать, и вот в полночь, слышу, звонят в большой колокол, что сняли Борисовым повелением, и говорю сам себе: что это такое? Кажется, нет большого праздника; открыл я оконце, вижу: как будто день, так светло, и думаю сам себе – как же это ночь так скоро прошла? Ан идет знакомый мой, я и спрашиваю его: что это за звон? А он говорит: иди в церковь Успения Богородицы, там тебе видение преславное будет! Я, грешный, встал и пошел по улицам и думаю: что это значит – теперь осень и дождливая погода, а путь сухой? Пришел я к церкви, вижу: неизреченный свет; и пришел я к западным дверям и поклонился до земли и встал; а врата церковные отворены; и увидел я Господа Бога моего, сидящего на престоле; кругом его ангелы: стоят одесную – надежда наша Заступница, а по левую сторону – Предтеча Христов и лики святых пророков, апостолов, мучеников и преподобных отец; вижу я, Пресвятая Богородица кланяется до земли Богу и говорит: “Сыне мой и Боже мой! Пощади люди своя, познавшие Тебе, истинного Бога, мене ради Матери Твоей; многие из них вспомянут грехи свои и хотят прийти в покаяние”. А владыка и Господь мой говорит к своей Матери: “О, Мати моя вселюбезная! Смущают они мне злобами своими и лукавыми нравами; осквернили церковь мою праздными беседами, мерзкие обычаи от язык восприняли, брады свои постригают, содомские дела творят и неправедный суд судят, правых насилуют, чужие имения грабят!” Тогда надежда наша Заступница и Предтеча Христов, и все святые стали кланяться и молить Бога, говорили: “Помилуй, владыко, род христианский; они не будут так творить!” А Господь Бог сказал: “Не стужай мне, Мати, и ты, друже мой Иоанне, и вси мои святые! Нет истины в царях и патриархах и во всем народе моем. Изыди, Мати моя, от места сего и вси святые с Тобою. Я предам их кровопийцам и немилостивым разбойникам, да покаются малодушные и приидут в чувствие, и тогда пощажу их!..” Тогда кто-то подошел ко мне и сказал: “Иди, угодниче Христов, поведай, что видел и слышал!”»
Тогда патриарх и Освященный собор заповедали пост с 14 до 19 октября всем от мала до велика, не исключая младенцев; совершалось моление об избавлении царствующего града от злых разбойников и кровопийц; народ, пораженный этим нежданным обрядом, со страхом ожидал чего-то ужасного и бежал в церковь, забывая на время то, что волновало ум его, и отдавая со смирением судьбу свою Богу и властям предержащим.
К этому времени относится появление и, вероятно, обнародование челобитной старца Варлаама, которая должна была уверить народ, что царствовавший под именем Димитрия был Гришка Отрепьев.
«В 110 году [1602] (говорится в этой челобитной), в Великий пост на второй неделе в понедельник шел я, старец Варлаам, в Москве Варварским крестцом; позади меня шел молодой чернец. Он сотворил молитву, поклонился мне и говорил: “Старец, из какой ты обители?” Я отвечал: “Постригся я по немощи и начало имею Пафнутьева монастыря Рождественского в Боровске”. – “А какой на тебе чин? Ты крылошанин? – спросил молодой чернец. – Как тебя зовут?” – “Мое имя Варлаам. А ты какой обители и какой на тебе чин, и как тебе имя?” Он сказал: “Жил я в Чудове монастыре; чин имею дьяконский; зовут меня Григорий, а прозываюсь я Отрепьев”. Я спросил: “Что тебе Замятия и Смирной Отрепьевы?” Он отвечал: “Замятия дед, а Смирной дядя”. Я сказал: “Какое тебе дело до меня?” Он отвечал: “Я жил у архимандрита Пафнутия в Чудовом монастыре и сложил похвалу московским чудотворцам: Петру, Алексию и Ионе; и патриарх Иов, видя мое досужество, начал меня брать на царскую думу везде с собою, и я вошел в славу великую. Но мне не хочется славы и богатства земного; не только видеть и слышать про то не хочу, а хочу скрыться из Москвы в дальний монастырь. Есть монастырь в Чернигове: пойдем в этот монастырь”. Я сказал: “Когда ты жил у патриарха, так не привыкнуть тебе в Чернигове. Слышал я: монастырь черниговский – местечко невеликое”. Молодой чернец сказал: “Я хочу в Киев, в Печерский монастырь. В Печерском монастыре многие старцы души свои спасали”. Я сказал: “Читал я патерик печерский”. Отрепьев сказал: “Поживем в Печерском монастыре да пойдем до святого града Иерусалима”. Я сказал: “Печерский монастырь за рубежом в Литве; не сметь нам ехать за рубеж”. Он сказал: “Государь московский учинил мир с королем на двадцать лет; теперь все вольно и застав нет”. Я сказал: “Для душевного спасения и для печерских чудотворцев и для святых града Иерусалима и гроба Господня пойдем”.
Вот мы с ним уверились по-христиански, чтоб ехать нам вместе, уговорились на завтрашний день сойтись в иконном ряду, чтоб вместе ехать.
На другой день, в урочный час, мы сошлись в иконном ряду. А у него приговорен ехать с ним еще один старец, именем Мисаил: в мире его звали Михайло Повадин, а я его знавал у князя Ивана Ивановича Шуйского. Вот мы пошли за Москву-реку и наняли подводы до Волхова и поехали; из Волхова поехали мы до Карачева, а из Карачева до Новгорода-Северского. Тут мы вошли в Преображенский монастырь; строитель Захария Лихарев поставил нас на клиросе; а Григорий в день Благовещения служил в обедне за диакона и ходил за Пречистою.
Мы пробыли там до третьей недели по Пасхе. Тогда мы наняли вожа Ивашка Семенова, отставленного старца, и пошли на Стародуб. Иван провел нас в Киевскую землю. Первый литовский город был нам Лоев, второй Чернигов, а третий Киев. Мы стали жить в Киеве, в Печерском монастыре, и жили три недели. После того Гришка вздумал ехать к князю Василию Острожскому и отпросился у архимандрита Елисея Плетенецкого. Я извещал про него архимандрита и братию и говорил, что мы хотели идти в Иерусалим, а он теперь хочет идти к Острожскому; он там скинет с себя иноческое платье и заворуется. Архимандрит Елисей сказал: “Здесь, в Литве, земля вольная; в какой вере кто хочет, в такой и пребывает”. Я просил у архимандрита, чтоб дал мне жительствовать в Печерском монастыре, но архимандрит с братнею не дозволили и сказали: “Четверо вас пришло; четверо и подите отсюда”. Пришли мы в Острог, ко князю Василию Острожскому, а тот князь Василий Острожский в сущей христианской вере пребывает. Мы у него перелетовали, а на осень меня и Мисаила князь отправил в Дерманский монастырь, а Гришка уехал в Гощу к пану Гойскому и там скинул с себя иноческое платье и стал учиться по-латыни, и по-польски, и по-лютерски. И стал Гришка отметник и законопреступник православной христианской веры. Я князю Острожскому говорил, чтоб он взял из Гощи Гришку и велел по-прежнему быть ему чернецом и диаконом; а князь Острожский сказал: “Здесь земля вольная: в какой вере кто хочет, в такой и пребывает. Сын мой Януш родился в православной вере и принял латинскую, мне его не унять. Да теперь и пан Краковский в Гоще”.
Прозимовал Гришка в Гоще, а на весну, после Великого поста, он пропал без вести и очутился в Брагине у князя Адама Вишневецкого и назвался царевичем Димитрием Ивановичем Углицким, и князь Адам поверил Гришке и дал ему колесниц и лошадей. Князь Адам поехал из Брагина в Вишневец и взял с собою Гришку, и стал возить его по панам, по родным своим, и везде называл его царевичем Димитрием Углицким. В Вишневце Гришка летовал и зимовал, и после Великого дня проводил его Адам до короля Сигизмунда и сказал королю, что он царевич Димитрий. Король его звал к руке, а Гришка сказал королю так: “Слыхал ли ты про великого князя московского Ивана Васильевича, всея Руси самодержца, что был и грозен, и славен во многих ордах? Я сын его присный Димитрий Иванович. Как судом Божиим не стало отца нашего на Российском государстве и остался царем брат мой Федор, меня изменники послали в Углич и присылали много раз воров испортить или убить меня, но Бог не восхотел исполнить злокозненного их замысла и избавил меня невидимою силою, и много лет сохранял меня в судьбах своих. Теперь же я пришел в мужество и помышляю с Божьею помощью идти на престол прародителей моих. Можно тебе разуметь, милостивый король, если твой холоп тебя или брата твоего, или сына у тебя потеряет, каково тебе в те поры будет? Разумей посему, каково мне теперь”. Тогда перед королем признали его князем Димитрием Ивановичем Углицким пять братьев Хрипуновых, Петрушка, человек Истомы Михнева, Ивашко Шварь, Ивашко вожь да мужики посадские киевляне.
Гришка и Адам Вишневецкий отправились от короля в Самбор, а я королю про этого Гришку извещал, что он не царевич Димитрий, а чернец, зовут его Гришкою, а по прозвищу он Отрепьев, и ходил он со мною вместе. Король и радные паны не верили мне и послали меня к Гришке в Самбор и к воеводе сандомирскому, к пану Юрию Мнишеку, и написали обо мне лист. Как меня привезли в Самбор, Гришка велел с меня снять иноческое платье и бить, и мучить. Тогда говорил расстрига Гришка про меня и про сына боярского Якова Пыхачова, будто мы подосланы от царя Бориса, чтоб убить его. Якова Пыхачова велел Гришка казнить смертью, а меня велел после битья и мук заковать в кандалы и бросить в тюрьму. 15 августа Гришка пошел войною к Москве, а меня велел держать в Самборе в тюрьме, и держали меня пять месяцев, пока пани Мнишекова и дочь Марина не выпустили на свободу. После того я был в Киевском монастыре, а 14 сентября 114 года (1605) вышел я в Смоленск; там смоленские бояре повелели мне жить в Аврамиевом монастыре»[498].
Эта челобитная была распространена в свое время, вошла во множество снимков последующих редакций хронографов и служила для истории важнейшим доказательством, что царствовавший в Москве под именем Димитрия был чернец Гришка Отрепьев. Но, всмотревшись в нее пристально, легко видеть, какой это мутный и недостоверный источник. Здесь открываются несообразности:
1) Варлаам говорит, что он убежал с Гришкою в 7110 году, в Великий пост (1602), а по известиям, сообщенным поляками, видно, что тот, кто назвал себя Димитрием, был в Киеве уже в 709 (т. е. с сентября 1600 по сентябрь 1601 года).
2) Варлаам рассказывает, что, проживши в Печерском монастыре три недели, Гришка задумал идти ко князю Острожскому. Варлаам извещал на него архимандриту, чтоб тот удержал его, ибо, если он пойдет, то скинет с себя иноческое платье, а потом сам Варлаам пошел с Гришкою в Острог. Странно допустить, чтоб Гришка отправился вместе с человеком, который на него доносил и наблюдал за ним. Невозможно допустить такую неосторожность в отъявленном плуте.
3) Варлаам рассказывает, что Острожский отослал его с товарищем Мисаилом Повадиным в Дерманский монастырь, а Гришка ушел в Гощу и потом, весною 1603 года, пропал без вести, а вслед за тем очутился в Брагине во дворе Адама Вишневецкого. Но из слов самого Варлаама видно, что он сам, уехавши в Дерманский монастырь, не видал более Гришки, следовательно, если даже не сочинял своих известий, то писал по слухам и соображениям. Варлаам сам себе противоречит, говорит, что Гришка из Гощи без вести пропал, а потом – что он очутился у Вишневецкого, где и назвался Димитрием. Но если Гришка без вести пропал, то почему Варлаам узнал, что тот, кто во дворе Адама Вишневецкого назвался Димитрием, был знакомый ему Гришка? Он не говорит, чтоб видел его лично тогда, как он назвался Димитрием; следовательно, слыша, что кто-то назвался у Вишневецкого Димитрием, он мог только предположить, что это должен быть Гришка.
4) Мнишек, хорошо знавший дело, на допросе, учиненном ему в Москве, объявил, что Адам Вишневецкий передал претендента брату Константину и претендент жил в Жаложицах, а не в Вишневце, как показывает Варлаам, потом приехал в Самбор, и оттуда Мнишек с Константином Вишневецким повезли его в Краков к королю, а Варлаам говорит, будто Адам Вишневецкий возил его в Краков. Нет повода думать, чтобы Мнишек в этом месте своего показания сказал неправду, потому что не было на то никакой причины. Следовательно, Варлаам не знал близко обстоятельств дела, о котором говорит.
5) Варлаам приводит речь, которую Гришка говорил Сигизмунду III. Но каким образом мог Варлаам слышать эту речь? Это приведение речи в таком подробном виде побуждает подозревать справедливость всей челобитной. Притом называвший себя Димитрием никак не мог начинать своей речи так: «Слыхал ли ты, король, про царя Ивана Васильевича?» Это было бы со стороны претендента чересчур наивно.
6) Варлаам говорит, что он извещал короля о том, что называющий себя Димитрием есть Гришка Отрепьев. Но где, чрез кого, каким образом – об этом он не говорит; а из его же челобитной видно, что он сам оставался в Дерманском монастыре. Отчего здесь такая недомолвка, когда Варлаам сообщает очень подробно о свидании своем с Гришкою в Москве и о странствовании с ним вплоть до разлуки, случившейся тогда, когда Гришка уехал в Гощу? Почему же он не говорит, как узнал про самозванство Гришки, как выехал из Дерманского монастыря, как дошел до короля? Такое умолчание важнейших обстоятельств, такая несоответственность в способе изложения челобитной сильно вредят ее достоверности.
7) Варлаам говорит, что признали Гришку за Димитрия братья Хрипуновы; но о дозволении братьям Хрипуновым возвратиться в отечество просил Сигизмунд Димитрия, уже царствовавшего в Москве. Если бы Хрипуновы были в числе первых, признавших названого Димитрия еще в Кракове, то не предстояло бы необходимости просить за них. Эту несообразность заметил еще Карамзин.
8) Варлаам говорит, что Гришка сына боярского Якова Пыхачова велел казнить, а его, Варлаама, заключить в тюрьму, но оставляет неизвестным, видал ли он тогда в лицо того, кто назван Димитрием. Здесь несообразность и невозможность: конечно, прежде всего Гришка, имея власть над обоими, казнил бы Варлаама, как человека, который хорошо знал его и мог обличить.
9) Наконец, Варлаам говорит, что в 1605 году он прибыл в Смоленск. Это очевидная нелепость. Как мог человек, обличавший расстригу и за то пострадавший, освободившись из тюрьмы, отправиться в государство, где властвовал тот, кого он обличал и кому мог быть вреден?
Замечательно противоречие между челобитною Варлаама и грамотою патриарха Иова. В грамоте патриаршей Варлаам назван монахом чудовским, а в челобитной он сам себя называет постриженником Пафнутьевского Боровского монастыря. Варлаам говорит, что Гришка прожил в Киеве всего три недели, ушел прочь из Киева к Острожскому, и когда он уходил к Острожскому, то это считалось удалением из монастыря. А в грамоте Иова, по показанию Венедикта, Гришка, живя в Киеве в Печерском монастыре, служил в то же время у Острожского в Киеве, как киевского воеводы, и чрез это не разрывал своей связи с Печерским монастырем. Варлаам говорит, что, когда он сделал извет, что Гришка хочет уйти к Острожскому, архимандрит сказал, что «здесь земля вольная, кто как хочет, в такой вере тот и пребывает». А в показании Венедикта говорится, что тот же самый архимандрит посылал достать Гришку; тогда он ушел не к Острожскому, как показывает Варлаам, а к запорожцам. Венедикт показывает, что Гришка пришел ко князю Адаму Вишневецкому от запорожцев. Варлаам показывает, что он туда пришел из Гощи. По грамоте патриарха Иова какой-то чернец Пимен водил Гришку с товарищами через границу; Варлаам не знал Пимена, а знает в этом случае иное лицо, какого-то Ивашку-вожа. Кто же из них лгал?
Существует документ очень замечательный, свидетельствующий о действительном товариществе Григория с Варлаамом и Мисаилом. Это надпись на книге Василия Великого, хранящейся на Волыни в Загоровском монастыре, такого содержания: «Лета от сотворения мира 7110-го месяца августа в 31-й день, сию книгу Великого Василия дал нам, Григорию с братиею Варлаамом да Мисаилом, Константин Константинович, нареченный во святом крещении Василий, Божьею милостию пресветлое княже Острожское воевода киевский». Под словом «Григорию» приписано другою рукою: «царевичу московскому». Само собою разумеется, что приписку эту сделал человек, знавший, что того, кто царствовал в Москве, считали в действительности Григорием Отрепьевым, странствовавшим с Варлаамом и Мисаилом, и, вероятно, приписка сделана с наивною целью показать вид, как будто бы тот, кто писал надпись, сделал и приписку, и, именуя себя царевичем московским Димитрием, писал себя в то же время и Григорием. Приписка эта отнюдь не важна и могла быть включена в позднейшее время; важно только то, что надпись на книге подтверждает справедливость многоразличных показаний, что Григорий Отрепьев, монах Чудова монастыря, действительно странствовал в польской Украине и проживал у Острожского вместе с монахами Варлаамом и Мисаилом. Но та же самая надпись на книге нимало не дает права признать, что царствовавший в Москве под именем Димитрия был в самом деле беглый монах Григорий Отрепьев; напротив, при сличении этой надписи, по всем вероятиям сделанной Отрепьевым, с почерком названого царя Димитрия не оказывается сходства. Поэтому ни челобитная Варлаама, ни надпись на книге Василия Великого не могут служить доказательствами, чтоб названый царь Димитрий и Гришка Отрепьев были одним и тем же лицом.