Недолго тешился Шуйский безопасностью, которую упрочивал себе в Русской земле грамотами, объяснениями и церемониальными торжествами! Спустя несколько дней поднялся мятеж в городе. Ночью на воротах некоторых боярских домов и тех дворов, где помещались поляки, появились надписи, гласившие, будто царь приказывает перебить и истребить всех живущих в них бояр и иноземцев. Злоумышленники хотели низложить Шуйского и задумали то самое средство, которое он употребил для погибели «расстриги». После 17 мая толпа черни, разжигаемая всякого рода удальцами, разлакомилась на грабеж и кровь. У многих чесались руки сделать снова какой-нибудь кровавый праздник. Удалые ударили в набат, пошел переполох по Москве. Бояре на этот раз кое-как утишили толпу. Через несколько дней потом, 15 июня, в воскресенье перед обедней, опять зашумела Москва; заволновался народ, пошли толки, будто царь будет говорить с народом на Лобном месте. Москвичи на этот раз, быть может, надеялись сделать царю несколько важных вопросов. Царь шел из дворца к обедне. И тут из-за кремлевских стен услышал он знакомый ему шум народного бунта. Василий, по собственному опыту зная приемы боярских крамол, смекнул, что это не сама собою волнуется чернь, а подымают ее бояре, тайные недруги его. Он обернулся к окружавшим его думным людям и спросил: «Что это? Кто из вас волнует народ?» Бояре говорили: «Неизвестно кто созывает народ именем царским». У Шуйского навернулись слезы… Он сказал: «Зачем выдумываете разные коварства? Коли я вам не люб, я оставляю престол! Вы меня избрали, вы меня можете и низложить!» Он отдал свой царский посох, снял шапку и продолжал: «Возьмите и выбирайте себе кого хотите!» И тотчас же, не дожидая, чтобы эту выходку приняли не в шутку, Шуйский опять взял посох, надел шапку и говорил: «Мне уже надоели эти козни! Хотите умертвить – умерщвляйте! Хотите перебить или, по крайней мере, ограбить бояр и иноземцев?.. Если вы меня признаете царем, то я требую казни виновным!»
Стоявшие около него сказали: «Мы, государь, целовали крест повиноваться тебе и теперь хотим умирать за тебя! Наказывай виновных как знаешь!»
Уговорили народ разойтись. Тогда схвачено было пять человек, которых признали виновными в возмущении; их высекли кнутом и сослали[492].
Но все это, как говорится, были только цветики; ягодки вырастали в Северской земле. В числе лиц, расположенных к «расстриге», были князь Григорий Шаховской и князь Андрей Телятевский. Шуйский принял за правило удалять таких на воеводства в провинции, думая этим устранить от себя смуту. Но такие меры часто способствуют появлению смут, так что нерасположенные к государю люди, лишенные возможности возмущать столицу, где государь впору может узнать об опасности и предупредить ее, возмущают области, откуда государю приносятся известия тогда уже, когда дело заходит далеко. Шаховской отправлен в Путивль, а Андрей Телятевский – в Чернигов. Последний, как видели мы, был сначала одним из упорных противников Димитрия, а потом, присягнувши ему, стал его приверженцем и теперь готов был сделаться его мстителем против Шуйского.
Когда Димитрия убили, Шаховской во время всеобщей суматохи похитил царскую печать. Не зная этого, Шуйский тотчас по своем воцарении послал его в Путивль. Шаховской взял с собою двух человек; один из них, как оказалось после, был русский, по прозвищу Молчанов, другой – какой-то поляк. Некоторые говорят, что Шаховской с этими лицами бежал из Москвы, но это ошибка. Из разрядных книг видно, что он не бежал, а послан был царем на воеводство.
Дворянин Молчанов был, как уже то говорено, из приближенных покойного царя. При Борисе его обвиняли в чернокнижестве; а потом его так отстегали кнутом, что у него на спине, как уверяли послы Шуйского в Польше, остались навсегда следы этого наказания, – и по этим приметам можно было узнать его личность. Говорили, что «расстрига» держал его при себе ради чернокнижия, в котором Молчанов искусился.
Приехав в Серпухов, трое этих лиц остановились у какой-то немки, пообедали у нее, и, прощаясь с ней, Шаховской дал ей целую горсть денег и сказал: «Вот тебе, немка, возьми! А когда мы назад воротимся, дадим еще больше, а ты смотри, припасай хороший мед и водку!» – «А что вы за люди?» – спросила женщина. «Я князь из Москвы и объявляю тебе, что у тебя ел и пил царь. Его москвичи хотели убить, а он ушел и на свое место оставил другого. Москвичи убили этого другого и думают, что они убили царя».
Переправляясь через Оку под тем же городом, они дали перевозчику шесть талеров на водку. Шаховской сказал: «Ты знаешь, кто мы?»
– Не знаю, кто вы, – сказал перевозчик.
– Молчи, братец! – сказал Шаховской таинственно. – Видишь, вот этот молодой господин – это царь Димитрий Иванович; ты царя перевозил! Его хотели убить, а Бог его сохранил. Он ушел и придет назад с большим войском и сделает тебя большим человеком.
Таким образом, они рассказывали одно и то же в каждом городе, куда приезжали, вплоть до самого Путивля. Весть о том, что Димитрий жив, разошлась с чрезвычайною быстротою; не прошло месяца, и повсюду, куда они приезжали, только и речи было, что царь спасся и что такой-то да другой видали его.
В Путивле Молчанов и поляк расстались с Шаховским и отправились в Самбор, к жене Мнишка, мачехе Марины, рассказывать ей о случившемся и советоваться с нею и ее ближними: как устроить мщение Шуйскому и москвитянам, истребившим царя. А Шаховской, вступивши на воеводство, созвал в Путивле сходку и говорил:
– Изменник Шуйский с такими же изменниками, как сам, сговорились убить нашего государя Димитрия Ивановича и перебили поляков, что находились в Москве. Но царя Бог спас; он ушел из Москвы и теперь уехал в Самбор к своей теще, там соберет он войско и придет снова. Постойте, братцы, за своего законного государя! Он приказал уговаривать и просить, чтоб вы были ему верны, как прежде. Помогите ему сотворить отмщение над злодеями, неверными собаками! Он их так накажет, что и внуки и правнуки помнить будут. Теперь вам и за себя надобно стоять! Шуйский злобствует на вас за то, что вы первые признали Димитрия; утвердившись царем, он хочет вас и всю Северскую землю жестоко наказать! Поднимайтесь против него, а не то – будет вам всем такое горе, какое было когда-то Новгороду при царе Иване Васильевиче.
Путивляне знали Димитрия и любили его, когда он проживал у них в городе. Все с жаром кричали:
– Пойдем на Шуйского за своего государя!
Написали грамоты и разослали с ними дворян и детей боярских по всему уезду. Побежали из Путивля гонцы в соседние города с тем же известием, с такими же увещаниями, какими склонял путивлян Шаховской. Северщине волею-неволею приходилось ополчиться за Димитрия. С одной и с другой стороны на этот край находила беда. Покорятся ли Шуйскому – Димитрий придет с польским войском и будет наказывать русских, которые отступились от него, и первая подвергнется каре Северская земля! Не покорятся Шуйскому, но не станут ополчаться – придет рать из Москвы и постигнет их, беззащитных, кара от Шуйского! Поэтому вооружение Северщины за Димитрия пошло быстро. Путивльский уезд был уже в несколько дней весь на военной ноге. Моравск, Новгород-Северский, Стародуб, Ливны, Кромы, Белгород, Оскол, Елец стали за Димитрия. Но главным средоточием сделался Елец, потому что тут убитый царь назначил сбор войска, намереваясь идти на татар, и туда уже успели собраться ратные люди… В одних городах воевод побили, других бросили в тюрьмы, а в иных сами они отложились от Шуйского. Предводителем восстания избран был Истома Пашков, сын боярский. Он писал грамоты во все города, приглашал всех стоять за Димитрия и угрожал его местью всем тем, которые будут держаться стороны изменника Шуйского. Казаки дали знать на Дон, и оттуда спешили на защиту царя, которому донцы так храбро и славно служили.
Царь сначала хотел подействовать увещанием и послал Крутицкого митрополита Пафнутия с духовенством. Но Пафнутий скоро увидел, что ничего не сделает, и удалился. Тогда двинулось на непокорных войско под начальством Ивана Михайловича Воротынского. Вместе с тем для увещания послана была в Елец грамота от инокини Марфы. Мать Димитрия уверяла, что сын ее Димитрий убит в Угличе, теперь лежат его мощи в Архангельском соборе, а тот, который царствовал и был убит всенародно, не был ее сын. Грамоту повез брат ее Михайло Нагой. Грамоты эти подействовали плохо. Народ твердил, что инокиня Марфа говорит теперь так поневоле, потому что сама находится в руках Шуйского, а прежде, при Димитрии, она целый год не то говорила. Не действовало в пользу Шуйского даже открытие св. мощей. Русские, наученные многими явными и тайными проделками Бориса, Шуйского и их клевретов, и тут подозревали обман. Имя Димитрия было так страшно, что Шуйский, когда отправлял Воротынского с товарищами к Ельцу, скрывал и от воинов, и от московского народа, против какого врага идет эта рать. По его приказанию распущена молва, будто пятьдесят тысяч крымцев напали на украинские города. Ратные люди приблизились к Ельцу и тогда только узнали, что им приходится драться с земляками. Началась стычка. Пашков легко рассеял рать Шуйского. Она тотчас же сама разбежалась, как на нее наперли. Взятых в плен царских ратников били плетьми и казнили, а других отсылали в Москву с вестью. «Вы думали, б….ы дети, – кричали им мятежники, – со своим шубником убить государя, людей его перебить и крови напиться! Потрескайте блинов да попейте-ка лучше воды! Вот царь придет – проучит он вас за кровопийство!»
В Москве начали появляться подметные письма, где уверяли народ, что Димитрий жив и скоро придет, уговаривали москвичей заранее низвергнуть Шуйского, а иначе царь будет казнить всю столицу. В Москве не все были уверены, что прежний царь действительно убит. Его труп был чересчур обезображен: знавшие его близко не могли тогда узнать лица его и теперь легко могли доверять молве о его спасении. Начались в Москве зловещие толкования. «Истинно, – говорили многие, – на площади лежал не царь, а другой: волосы у него были длинные, а царь остригся перед свадьбой. У царя была бородавка под носом, а у этого не видно было; да вот те, что в баню с царем ходили, говорят, что у него было родимое пятно на правом боку, а этот голый лежал и пятна не было на нем, да и зубы у него и ногти черные – совсем не царские, а мужичьи». – «Эка! – возражали им. – Видали вы, какие у него волосы были? Да он всегда в шапке ходил, ни перед кем не ломал ее; а кто там видал его родимое пятно да белые зубы – нешто девки, что в баню ему водили, так им не до того было!» – «А зачем же его сожгли? – говорили недовольные Шуйским. – Они б его нарочно таким составом помазать должны, чтоб не портился, а то затем и сожгли, что ошиблись; не того убили, который царствовал». – «Вот еще! – возражали сторонники Шуйского. – Черт бы стал пачкаться около такой гадости еретика! Затем сожгли, что ходить стал, да мороз зелень побил». Возмутители, приходившие в Москву, слонялись промеж народу, уверяли, что царь Димитрий жив. «Не мы одни его видели, – говорили они, – а много людей с нами было: истинно тот самый царь и в царском венце, и со скипетром; царский наряд он увез с собой, и лошади его, как здесь ездил». Их ловили, и был им один конец – камень на шею и в Москву-реку! И ни один из них не страшился – перед смертью кричал, что умирает за истинного государя, и клялся, что тот жив. Тогда сочинилась такая сказка: будто Димитрий заранее узнал, что против него заговор; был у него служитель, похожий на него; он его нарядил в свое платье и приказал лечь на царскую постель: тот не понимал, что это значит, и думал, что это какая-нибудь шутка. На него наскочили убийцы: он закричал – я не Димитрий, я не Димитрий!
А те думали, что расстрига сознается в своем воровстве, и убили его, а настоящий царь ушел заранее[493].
Надобно было принять меры. Показалось опасным оставлять поляков в Москве, особенно Марину и отца ее. До них дошел слух, что Димитрий жив: это было им очень приятно. Они надеялись, как скоро этот Димитрий будет близко, народ восстанет за него и их освободит. Но в то же время это было для них и опасно. Те из москвичей, которые не хотели Димитрия и считали весть о его спасении польскою крамолою, могли прийти в неистовство и побить пленных панов. В столице происходили в этом месяце частые тревоги. 6 августа утром был большой пожар. Десятого, перед полуднем, произошел взрыв порохового склада, находившегося вблизи Кремля, и попортил несколько строений. Тогда несколько человек лишились жизни. 17-го числа, в полночь, произошел пожар в самом Кремле, тогда сильно застроенном боярскими дворами. Пожар продолжался четыре часа. В народе ходили слухи, что эти пожары производят остающиеся в столице поляки. Из посольского двора перебежало к русским человек тридцать поляков: наверное нельзя сказать, чтоб это были настоящие поляки, а не южноруссы, тогда еще единоверные с московским народом, а таких в Москве было немало, особенно с Мнишеком, Вишневецким и другими панами. Эти перебежчики распространяли слухи, что пожары производятся поляками. Кроме того, поляки при каждом удобном случае старались раздувать уже и без того существовавшее недовольство москвичей избранием в цари Василия Шуйского, и сторонники последнего приписывали частые мятежи в Москве и нелюбовь народа к царю их подущениям. Толковали, что напрасно их держат затем, чтоб отпустить к себе на родину и дать возможность снова воевать против Москвы. Лучше было бы их всех побить! Говорили, будто сам царь Василий был склонен к этой мысли, но его разубедили советники, представивши, что тогда неизбежна война, которая может кончиться несчастливо для Москвы; напротив, сохранивши поляков живыми, можно будет избежать войны и уверять польское правительство, что избиение поляков в день смерти названого Димитрия было делом народной ярости, которую правительствующие московские люди никогда не оправдывали, напротив, всеми возможными мерами останавливали[494].
Когда в Москве начал возрастать слух о явлении Димитрия, говорили, будто какие-то знатные люди уговаривали за городом в поле народную толпу побить поляков. Будет ли на первых порах перевес на стороне Димитрия или станется напротив – в том и в другом случае казалось нужным удалить поляков из столицы.
В августе высылали одних за другими панов с их дворнею в разные места. Прежде всех отвезли Вишневецкого в Кострому; туда же послали весь оршак Мнишекова сына, старосты саноцкого; за ним дней через пятнадцать Тарлы были посланы в Тверь; а еще несколько дней спустя Стадницкие, Немоевский и некоторые другие паны – в Ростов. После них дошла очередь и до Мнишеков. Юрий Мнишек тогда уже не был в Кремле; его поместили в доме Афанасия Власьева, отнятом у хозяина. 26 августа его повезли, вместе с царицею, в Ярославль; туда же отправили и сына его, и брата Яна (старосту красноставского), и племянника Павла (старосту луховского).