Марина с отцом переехала границу не прежде 8 апреля, близ Баёва. Русские вельможи встретили их. С Мнишеками ехали несколько семей, большею частью родственники Мнишека: были с ним Адам и Константин Вишневецкие, Стадницкие, Тарлы и другие; с каждым по нескольку десятков человек, а с более важными, как, например, с Вишневецким, со старостою саноцким, сыном Мнишека, со старостою красноставским, братом Мнишека, – несколько сот прислуги; всего было свиты в обозе 1969 человек и сверх того более трехсот человек служителей. Все это ехало более чем на двух тысячах лошадей. Везде, при дурной погоде, тысячи московского народа строили им мосты и гати. Везде в Московской земле встречали их священники и народ с хлебом-солью, а в городе Красном встретили их те, что давно уже были высланы навстречу и дожидались их около трех месяцев с князем Васильем Михайловичем Мосальским и дядею царя Михайлом Александровичем Нагим. В Смоленске десятки тысяч народа толпами шли навстречу; дворяне Смоленской земли подносили хлеб-соль, дарили соболей. Здесь Марина пробыла три дня. Путешественники, однако, иногда во время дороги лишены были всех удобств при своей многочисленности: паны должны были помещаться в бедных хижинах, а другие, за неимением помещения, останавливались в разбитых палатках, несмотря на холодное время. 19 апреля, в день Пасхи по русскому календарю, путешественники достигли Вязьмы. Отсюда воевода отделился от дочери, поехал скорее и 24 апреля прибыл в столицу. Дочь его оставалась в дороге.

Царь приказал устроить великолепную встречу и роскошный прием своему тестю; он желал теперь изъявить ему признательность за гостеприимство, которое испытал у него в Самборе.

Устроили нарочно мост на канатах без свай; на конце его поставили триумфальные ворота, так чтоб воевода, как только переедет реку, чувствовал свое величие. Версты за две от города выехал ему навстречу Басманов; с ним поехали тысячи полторы дворян и детей боярских. Сам Басманов, друг и собеседник Димитрия, оделся на этот раз не в русское, а в гусарское платье, вышитое золотом. С ним повели четырех отличнейших лошадей, оседланных в богатейшие седла, оправленные золотом; одна служила для пана воеводы, другая для его брата, а две остальные для его родственников. От триумфальных ворот до помещения, назначенного Мнишеку в бывшем доме Борисовом в Кремле, уставлены были в два ряда дворяне и дети боярские в нарядных платьях. Говорят, что царь находился между ними инкогнито. Тут же увидал Мнишек и земляков – польскую роту, служившую у царя со своим начальником Домарацким. В таком торжественном величии, приветствуемый народом, при громе веселой музыки въезжал воевода сандомирский в столицу Московского государства. В своем отечестве он был один из многих, здесь он должен был почувствовать себя первым: только царь и дочь его были выше его; равного ему не было между невенчанными особами. За ним ехала его свита, состоявшая из четырехсот с лишком человек.

Как только вошел Мнишек со своими приближенными в приготовленные палаты, тотчас явились стряпчие с блюдами; одни несли кушанья, другие – напитки. Так следовало по русскому хлебосольству: гость приехал, надобно было тотчас его угостить; принесли, между прочим, много разнообразных сортов пирогов, но поляки не нашли их вкусными, потому что, по великорусскому обычаю, они готовились без соли. По придворному этикету, важный гость не представлялся в тот же день: предполагалось, что ему надобно отдохнуть с дороги. Поэтому Мнишек не увиделся с царем в день своего приезда; только являлся к нему князь Иван Федорович Хворостинин поздравить с благополучным прибытием. Поляки видели в этот день царя только мимоходом, когда он проехал верхом в белой одежде к своей матери в Вознесенский монастырь; за ним шли его немецкие алебардщики и ехали верховые; его провожал князь Иван Федорович Хворостинин.

На другой день, 25 апреля, от бывшего Борисова дома, где помещался воевода, до царского дворца стояли в два ряда стрельцы в полном наряде с оружием. Воеводе подвели для приезда к царю татарского «бахмата» с богатою позолоченною сбруею, которую ценили до десяти тысяч злотых. Мнишек приехал со своею роднею; его провожал отряд дворян. В сенях панов встретили бояре и ввели в Золотую палату, где пол был устлан персидскими коврами. Царь сидел на троне; этот трон был большое серебряное кресло под балдахином, составленным из четырех щитов, положенных крестообразно; сверху на щитах был шар, а на нем драгоценное изображение орла; над спинкой самого кресла была икона Богородицы в золотом окладе с дорогими камнями. Балдахин, в три локтя вышиною, утверждался на колоннах, по которым от щитов сверху вниз спадали и вились нитки крупного жемчуга с камнями; внимание поляков привлек между ними один большой камень, величиною в грецкий орех. Близ колонн два, а по другим известиям – четыре, лежащие серебряные, до половины вызолоченные, льва держали золоченые на серебряных ножках подсвечники, на которых стояли два грифа: один держал кубок, другой – меч; они касались колонн; трон, укрепленный на серебряных львах и богато разукрашенный золотом, серебром и драгоценными камнями, был поставлен на возвышении с тремя ступенями, покрытыми золотым ковром. По сторонам его стояли четверо рынд в меховых шапках, в белых одеждах и белых сапогах, с железными бердышами в руках; их груди обвивали крестообразно положенные через плечи золотые цепи. По левую сторону сидящего царя стоял князь Шуйский (названный Димитрием, но, вероятно, это был Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, произведенный в сан великого мечника), в бархатном кафтане темно-каштанового цвета, с золотыми цветами, подбитом соболями; он держал обеими руками обнаженный меч с богатою рукоятью, на которой был золотой крест. Близ него стоял стряпчий, сын Афанасия Власьева, с царским платком. Сам царь был в одежде, сверху донизу унизанной жемчугами; на шее отложное ожерелье было усажено алмазами и рубинами; на груди у него висел большой яхонтовый крест, на голове – царский венец; в правой руке царь держал скипетр. По правую сторону царя сидели духовные, составлявшие Освященный собор, которых Димитрий сделал тогда членами созданного им сената; патриарх Игнатий сидел ближе всех к царю на черно-бархатном кресле, в черной бархатной рясе, унизанной в ладонь шириною жемчугами и драгоценными камнями по разрезу и по подолу; правою рукою он держал посох с золотою верхушкою; перед ним стоял служка с блюдом, на котором лежал крест и был поставлен серебряный сосуд со святою водою. За духовными, на правой стороне от трона, а также на левой стороне близко от трона и прямо против трона на скамьях, покрытых персидскими ковровыми полавочниками, сидели бояре, окольничьи и думные дворяне; только по самой средине, против трона, оставлено было место для прохода, и около него несколько пустых лавок было приготовлено для гостей, которым давался прием. За этим местом стояли толпою дворяне, стряпчие, жильцы и предводители польской дружины, находившейся на службе у Димитрия. Такое зрелище представилось воеводе и его родным, когда они вошли в залу. Мнишек стал посреди залы, поклонился, потом подошел ближе к царю и говорил речь: «Не знаю – удивляться мне или радоваться, видя ваше величество на этом престоле! Могу ли я без удивления смотреть на того, кого столько лет считали мертвым, а теперь видят окруженного величием?» Мнишек стал в речи своей размышлять о странной игре человеческого счастья, о непостижимости промысла, который одних возвышает, других понижает; восхвалял доблести Димитрия, его храбрость на войне, терпение, с каким он во время похода переносил стужу и всякие лишения; но самая большая добродетель царя московского, по его словам, была та, что он женится на Марине. Он говорил: «Ваше величество, осыпав меня и золотом, и серебром, избрали супругою себе мою дочь; ни громкий титул царя, ни высокая почесть не изменили вашего намерения; вы приобрели право на такие похвалы, каких не может выразить ни поэзия, ни история. Я не столько самонадеян и смел, чтоб быть равнодушным к моему возвышению, но если вспомнить, как воспитана дочь моя, с каким старанием внушены были ей с колыбели все добродетели, приличные ее званию, то смело могу назвать вас моим зятем. Дочь моя, – продолжал Мнишек, – родилась в свободной стране, где отец ее занимает почетное место в сенате, где каждый шляхтич может достигнуть высших достоинств. Одна добродетель украшает царей и сильных земли, ведет человека на небеса и соединяет с Богом. Мне остается молить, чтоб Всевышний благословил этот союз для счастья и благоденствия русской вашей державы»[361].

Димитрий был растроган, в продолжение речи плакал «как бобр», по выражению поляка[362], беспрестанно брал у своего стряпчего платок и отирал себе глаза. После речи воевода подошел к руке. «Целую с благоговением руку, – сказал он, – руку, которую я жал некогда с нежным участием хозяина к злополучному гостю!» За воеводою допущены были к руке родные Мнишека, давние приятели Димитрия: брат воеводы, староста красноставский, сын его, староста саноцкий, князь Константин Вишневецкий и староста лукомский Павел Мнишек[363]. Димитрий ничего не говорил. Так следовало по обычаям. За него отвечал Афанасий Власьев, великий секретарь.

По окончании целованья руки воевода сел против трона; сзади, на пустых лавках, поместились другие поляки: все подходили целовать руку царскую по списку один за другим, потом садились. Посидевший немного таким образом с гостями, царь встал; за ним все встали. Патриарх и духовные вышли вперед и стали в сенях, обратившись лицом к палате. Царь подозвал воеводу к трону и просил его на обед, а Басманов от имени царя приглашал обедать прочих панов и дворян польских. Стали выходить. Двое бояр повели царя под руки, перед ним несли государственное яблоко (державу); шествие направлялось в церковь. Патриарх с духовенством благословлял идущих, он давал целовать крест Мнишеку; за воеводою и прочие паны подошли ко кресту, и им патриарх дал целовать крест. Ревностным поборникам православия это не понравлось.

Все вошли в церковь, судя по описанию – в Благовещенский собор. Царю принесли другую корону, полегче. Воевода и поляки стояли в переходе, окружающем церковь, и присматривались с любопытством к московскому богослужению. Православные паны, вероятно, входили в самую церковь. По окончании литургии царь вышел из церкви и сел на паперти; подле него сел воевода. Царь хотел показать, что ведет дружескую беседу с тестем. Это продолжалось несколько минут.

Вставши, царь повел воеводу в свой деревянный дворец: паны пошли за ними. Димитрий показывал свое недавно оконченное жилище. Поляки хвалили вкус царя и убранство дома. Потом пошли в столовую обедать в большом каменном дворце.

Пред столовой залой, обитой персидскою голубой тканью, находились сени; в них поразило поляков множество дорогой золотой и серебряной столовой посуды: чарок, кубков, братин, стоп, золотых и серебряных, вложенных одна в другую, и в особенности семь или восемь серебряных бочек с золотыми обручами, величиною в сельдяные бочонки. На окнах и дверях столовой красовались золототканые занавесы, дорогими коврами устилался весь пол. Великолепный поставец вокруг столба, стоявшего посредине залы, пышно сверкал множеством посуды затейливой работы; львы, единороги, драконы, олени, грифы, змеи, ящерицы, лошади, всевозможнейшие фигуры бросались в глаза полякам. Из серебряного с позолотою сосуда величиною в человеческий рост лилась кранами вода в три таза один над другим; но, против обычая поляков, мывших руки перед обедом, московские люди совсем этого не сделали. Столов было уставлено три больших и один маленький; два стояло под углом с третьим, а напротив третьего за маленьким столиком, серебряным, покрытым золотною скатертью, сидел царь на высоком седалище, обитом черною материею с золотыми полосами. По правую руку от царя сидели думные люди; налево от него, за другими столами, обедали воевода и с ним паны. Прямо против царя, за большим столом, сидели дворяне и между ними посольская свита; их рассадили так, что московские люди и поляки сидели вперемежку один с другим. Поляков поразило то, что никому не подали тарелок, кроме четырех важнейших панов. Царь заметил, что таков обычай, и даже подача тарелок четырем панам была уже его нарушением. Перед гостями не клали хлеба, но царь сам разрезывал белые хлебы и посылал каждому подачку с солью. «Куски хлеба, – говорит очевидец, – были очень велики и служили нам тарелками». Стряпчие начали носить кушанья в серебряных мисах и полумисках; их ставили пред гостями так, что одна посудина стояла от другой на локоть. Из этих мисок и полумисок гости должны были есть жидкое ложками, а прочее руками. День был тогда постный, и царь угощал поляков рыбными кушаньями. В заключение начали носить множество пирожных. Стольники наливали вино, мед, пиво в драгоценные кубки, чарки, чаши. Сначала церемония питья совершалась так: стольники подносили царю, слегка кланяясь и не снимая шапок, в которых служили; царь выпивал сам и отсылал всем гостям по чарке; выпивши царскую присылку, каждый гость уже свободно принимался за питье, которое стояло в чрезвычайном изобилии. Многим панам, как вообще многим иноземцам, бывавшим в Москве, нравились тогда ставленые ягодные меды. Но московской кухни никто не хвалил. Еще не кончился обед, как уже воеводе сделалось дурно от нее; он вышел из-за стола, его провели в царские покои; пир продолжался без него. Тогда, для потехи гостям, царь велел призвать лопарей, которые за ту пору случились в Москве, они привезли обычную годовую дань. Их, числом двадцать человек, ввели в залу, в народных одеждах из оленьих шкур, с луками и стрелами. Царь объяснял полякам, что это за народ, как далеко на Севере живет, чему он поклоняется, какие у него понятия.

В заключение обеда принесли полумисок слив, и царь раздавал их каждому стольнику из своих собственных рук; это означало по́честь и внимание от царя за их службу во время стола. Обед кончился вечером. Царь ушел в свой дворец, где был уже воевода. Гости разъехались по своим помещениям, а воеводу уже поздно проводили до его дома по крытым переходам, соединявшим царские здания в Кремле.

На другой день гости обедали у себя, от царского стола, а после обеда воевода и другие паны прибыли в царский деревянный дворец. Там, в передней комнате, играли сорок человек музыкантов пана Стадницкого. Русские, говорит поляк-очевидец, очень любовались этою музыкою. Князь Вишневецкий и сын Мнишека танцевали. Стольники разносили напитки. Царь ушел от гостей и через несколько минут явился снова в нарядном гусарском уборе, в сафьянных башмаках, в красных шароварах; на нем был надет золотоглавный жупан, а сверху накинут малиновый бархатный плащ, унизанный по краям жемчугом. Повеселившись с гостями, он ушел опять и явился в московской одежде, в расшитом золотом кафтане со множеством жемчуга и камней, подбитом дорогими соболями; на голове у царя была большая соболья шапка. Это переодеванье резко выказывало особенность характера царя Димитрия, склонность рисоваться и казаться, которая невольно прорывалась во всех его поступках. Басманов между тем распоряжался угощениями, занимал гостей и заохочивал их веселиться. Вечером воевода посетил царскую мать в Вознесенском монастыре, а потом возвратился опять во дворец к ужину. Был приготовлен роскошный стол. Ужинали у царя и паны, и бояре; много пили; музыка играла; паны танцевали, а московские люди на них поглядывали: одни любовались этими непривычными приемами жизни, другие скорбели о таком нечестии, несогласном с монашескою тишиною и восточною неприступностью, чего требовало от царского жилища нравственное понятие. Шуйские веселились с царем, и царь, простодушный и доверчивый, не догадывался и не подозревал, что в голове у этих собеседников. Утренняя заря застала гостей среди плясов, песен, смеха и веселости, и все разъехались уже днем. Музыканты пана Стадницкого получили в эту ночь от щедрого царя две тысячи злотых за свой труд.

На следующий день, 27 апреля, проспавшись от ночной пирушки, царь занимался делами, а вечером опять съехались к нему польские паны, и опять роскошный ужин, опять попойка, музыка, танцы, песни, веселье. В один из следующих затем дней, 28-го или 29-го, царь пригласил воеводу и панов на охоту за город и ехал верхом вместе с воеводою и Василием Шуйским. В подгородном селе Мамонове были нарочно приготовлены звери; был между ними огромный медведь, привезенный из далеких лесов северо-востока. «Не хочет ли кто сразиться с этим медведем?» – спросил царь, обратившись к гостям. Никто не решился; может быть, и находились бы храбрецы, да видели, что царь хочет сам показать свою удаль, и для того уступили из вежливости. Выпустили медведя; царь бросился на него с рогатиною и так ударил, что топорище рогатины переломилось; медведь упал; царь во мгновение отсек ему голову. Московские люди кричали ему похвалы и с гордостью указывали полякам на неустрашимость, молодечество и силу своего царя. После таких забав царь пригласил гостей своих обедать. Стол был приготовлен в обширных, богато убранных шатрах; вечером все разъехались в город с веселыми криками.