Димитрий продолжал деятельно готовиться к важным предприятиям; по всем областям Московского государства собирали и везли хлебные и боевые запасы к Ельцу для весеннего похода; велено было детям боярским быть наготове с оружием и выступить в поход тотчас по просухе. Царь сделал вызов к хану крымскому: он послал к нему в подарок остриженный тулуп, приказавши объяснить, что с наступлением весны он точно таким образом острижет Крымскую орду[343].

В то же время он не страшился задирать Швецию и, сообразно слову, данному польскому королю, послал к правившему Швециею под именем короля Карла IX герцогу зюдерманландскому, похитившему шведский престол у племянника своего Сигизмунда, совет добровольно уступить Сигизмунду неправедно присвоенную корону, объявлял, что вступил в дружеский союз с польским королем, и грозил в случае отказа соединить свои силы с силами своего союзника для возвращения ему шведского престола. «Перед твоими глазами, – писал он Карлу IX, – свежий и печальный пример над похитителем престола нашего Борисом Годуновым. Бог не оставляет без наказания изменников наших»[344]. Он даже думал было напасть на Нарву и отнять ее у шведов, но бояре ему отсоветовали начинать преждевременно ссоры разом со многими соседями. С верою, что он послан судьбою для совершения великих дел, Димитрий мечтал о распространении Московского государства на все стороны; показывая себя перед шведским королем союзником Сигизмунда III, он думал на будущее время, завоевавши Крым при помощи Польши, овладеть самою Польшею и присоединить ее русские земли к русской московской державе[345]. Эти воинственные планы и мечты были не по сердцу тогдашним думным людям, которые скорее боялись неудач и разорений Московскому государству от этих войн, чем восхищались надеждами приобретений; и чем горячее Димитрий говорил о славе и усилении Московского государства, тем больше вооружал против себя. Не дремал его заклятый враг Василий Шуйский. Научила его беда; воротившись из ссылки в конце октября, он теперь вел заговор осторожно. Одним слухом, что царь не настоящий Димитрий, а обманщик, невозможно было произвести переворота. У народа всегда был готов ответ: а зачем родная мать и все бояре его признали? Надобно было напирать на поступки Димитрия и представлять их опасными вере, обычаям и благосостоянию Московского государства. Из первых, кроме родни Шуйского, сошлись с ним князь Василий Васильевич Голицын, князь Куракин, Михайло Игнатьевич Татищев. Вероятно, к соумышленникам, также в числе первых, пристали кое-кто из важных духовных сановников: это видно из того, что впоследствии Шуйский нашел себе сильную поддержку в Освященном соборе. Царя ненавидели тогда особенно казанский митрополит Гермоген и коломенский епископ Иосиф, строгие противники общения православных с иноверцами: они порицали царя за легкость в делах религии и не одобряли его женитьбы; они утверждали, что Марину, как еретичку, по правилам церкви следует крестить. Этим, вероятно, воспользовался Василий и сошелся с ними. В то время Димитрий стягивал к Москве войска с севера: готовясь воевать с Турциею и Крымом, он уже отправил наряд в Елец, чтоб спустить по Дону, а сам только дожидался невесты, чтобы тотчас после свадьбы выступить с войском в поход. Шуйский надеялся заранее склонить на свою сторону кое-кого из голов, сотников и пятидесятников. Сам Шуйский допускал к себе в дом для совещаний только немногих, самых близких и надежных, и говорил им такие речи:

«Мы признали расстригу царевичем только ради того, чтоб избавиться от Бориса; мы думали: он молодец, будет, по крайней мере, хранить нашу веру и обычаи земли нашей. Мы обманулись. Что это за царь? Какое в нем достоинство, когда он с шутами да с музыкантами забавляется, непристойно пляшет да хари надевает! Это скоморох! Он любит больше иноземцев, чем русских, совсем не прилежен к церкви, позволяет иноверцам некрещеным с собаками входить в православную церковь и осквернять святыню храма Господня, не наблюдает постов, ходит в иноземном платье, обижает духовенство, хочет у монастырей отобрать достояние. Вот, арбатских попов выгнал из домов и поместил там немцев; водится с латинами и лютерами, ест-пьет с ними, нечистыми, да еще теперь женится на польке! Этим делается бесчестье нашим московским девицам! Разве у нас не нашлось бы ему из честного боярского дома невесты и породистее, и красивее этой еретички? А что будет, как он женится на польке? Польский король станет нами помыкать; мы будем в неволе у поляков. Вот он теперь хочет в угоду польскому королю воевать со шведами и послал уже в Новгород мосты мостить; да еще хочет воевать с турками. Он разорит нас; кровь будет литься, а ему народа не жаль и казны ему не жаль: сыплет нашею казною немцам да полякам. Вот уже сколько теперь он растратил; что же дальше будет! Если мы останемся с ним, то дойдем до конечного разорения и станем притчею во языцех! Но паче всего он намеревается веру святую искоренить и ввести проклятую латинскую веру»[346].

Шуйский знал, однако, что всего, чем можно восстановить народ против Димитрия, еще недостаточно. Московский народ был привязан к нему. Шуйский отложил исполнение умысла до того времени, когда съедутся свадебные гости. Это было сделано верно, расчетливо и благоразумно: Шуйский понял, что если съедутся шляхтичи, то не утерпят, чтоб не оскорбить народности и веры; тогда можно скорее возбудить народ. Кроме того, Шуйский рассчитывал, что царь много истратил казны и бросил полякам; когда приедут Мнишеки и его свита, можно будет ограбить поляков и воротить потраченное с лихвою. Шуйский был очень скуп, и потому, с его точки зрения, стоило соображать время восстания с возможностью возвратить в казну то, что оттуда улетело.

Сообщники Шуйского разными путями набирали людей для заговора; ропот против Димитрия распространялся между дворянами, гостями и стрельцами. В январе 1606 года составился умысел убить царя. По известию современника[347], убийцею царя Димитрия готовился быть за подкуп Андрей Шеферединов, тот самый, который вместе с Молчановым извел царя Федора Борисовича с матерью. Заговорщики 8 января проникли было во дворец; но сделался шум, они бежали. Было открыто, что Шеферединов замышлял убийство. Он пропал без вести. Один стрелец донес Басманову, что его товарищи кричали, что царь попирает веру и обычаи земли Русской, что он не Димитрий, а обманщик. Произвели розыск. Нашли семерых виновными.

Тогда царь приказал собраться стрельцам на задний двор без оружия. Он вышел в сопровождении Мстиславского, Нагих, Басманова, нескольких поляков, находившихся на царской службе, окруженный алебардщиками; все, увидевши государя, по московскому обычаю, разом сотворили земной поклон с открытыми головами; царь не мог удержаться от смеха и сказал: «Умны!» Потом он сел на высшей ступени дворцовой лестницы и говорил:

«Мне очень жаль, что вы грубы и нет любви в вас. Покуда вы будете заводить смуты и делать бедствие земле? Она и так страдает: что же, вы ее хотите разве довести до конечного распадения? Вспомните изменников Годуновых, как они истребили знатные роды в земле нашей и овладели неправедно царским престолом. Какую кару земля понесла! Меня одного сохранил Бог и избавил от смертоносных козней, а вы ищете меня погубить и ухищряетесь всякими способами произвести измену. В чем вы можете обвинить меня, спрашиваю я вас? Вы говорите, что я не истинный Димитрий; обличите меня, и тогда вольны меня лишить жизни. Моя мать и эти бояре мне свидетели. Как могло быть, чтобы кто-нибудь, не будучи истинным, овладел таким могущественным государством без воли народа? Бог не допустил бы до этого. Я жизнь свою ставил в опасность не ради своей высоты, а затем, чтоб избавить народ, упавший в крайнюю нищету и неволю под управою и гнетом гнусных изменников. Меня к этому призвал Божий перст. Могучая рука помогла мне овладеть тем, что мне принадлежит по праву. Я вас спрашиваю: зачем вы зло умышляете на меня? Говорите прямо, говорите свободно передо мною: за что вы меня не любите?»

Толпа залилась слезами; все попадали на землю и говорили:

«Царь государь, смилуйся! Мы ничего не знаем; покажи нам тех, что нас перед тобой оговаривают».

Царь приказал Басманову, и тот вывел семерых. Царь сказал: «Смотрите, вот, они повинились и показывают, что вы все зло мыслите на вашего государя!»

Он вошел во дворец. Стрельцы бросились на семерых и руками, без оружия, без палок, растерзали их на клочки. Ярость их была так велика, что они кусали виновных зубами: один в неистовстве откусил ухо и жевал его. По окончании такой казни царь снова вышел на крыльцо и расточал убеждения в том, что он истинный Димитрий.

Толпа опять поклонилась в землю и кричала: «Помилуй нас, государь!»

Этим окончилась сцена. Стрельцы разошлись, а из Кремля на страх народу повезли полную телегу кусков человеческих тел[348].

С тех пор страшно было заикнуться, что царь – не истинный Димитрий. Народ готов был строже всякой верховной власти наказывать врагов государя; особенно ревностно преследовали за оскорбление царского имени казаки. Недаром их храбрый атаман Корела расхаживал по Москве и чудил, говоря, что он презирает блага мира сего; он шатался, ничего не делая, между тем многое имел возможность услышать и узнать, а его молодцы по-свойски расправлялись с недоброжелателями Димитрия[349]. «Тогда, – говорит современник, – от злых врагов казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя расстригою, тот и пропал. Так погибали монахи и миряне. Некоторых утопили. Сам царь никого не казнил, казался милостивым и кротким государем, готовым все простить, все забыть, а между тем суд народной толпы уничтожал его врагов. Но, к его несчастию, пропадали только самые менее опасные; тот враг, от которого все исходило, находился близ него, пользовался его расположением и вел заговор так искусно, что никто из попавшихся в руки народу не мог указать на главного заводчика»[350].

Димитрий, надеясь на любовь народа, побаивался, однако, тайного убийства и в январе 1606 года, именно после того, как открыт был заговор между стрельцами, составил около себя из немцев стражу под названием алебардщиков, потому что они были вооружены алебардами. Их было три дружины; одна – под начальством француза Якова Маржерета: эта дружина вооружена была алебардами с позолоченным изображением русского орла, с древками, обтянутыми бархатом и увитыми по бархату серебряною проволокою с висящими золотыми и серебряными кисточками. Это была самая богатая дружина. У ней нарядное платье было – бархатный плащ с золотым позументом, а будничное – суконное. Другою дружиною начальствовал ливонец Кнутсон; у нее были алебарды с царским гербом на обеих сторонах лезвия; платье носила она суконное темно-фиолетового цвета с красными камковыми рукавами и такого же цвета штаны, а кафтан был обшит бархатными шнурками. Третья – под начальством Альберта Вандемана, которого прозвали паном Скотницким; это был немец, обжившийся в Польше; у его дружины кафтаны и штаны были обшиты зеленым бархатом и зеленые рукава. Каждая дружина состояла из ста человек и должна была по очереди содержать караул у дворца[351].

Между тем царь с каждым днем легкомысленнее делал выходки, нарушавшие обычаи. Московские люди, по предрассудку, не ели телятины; Димитрий не только любил ее и приказал подавать, но русский летописец говорит, что он даже велел подавать ее на стол в Великий пост; кажется, справедливее принять указание Маржерета, который это событие относит к 20 апреля[352], когда уже пост миновал, тем более что Димитрий не решался еще нарушать отеческих постов, как это видно из описаний обедов, даваемых иноземцам по постным дням. Как бы то ни было, только Шуйский за столом начал доказывать Димитрию, что есть телятины не следует. Царь никогда не препятствовал возражать себе, напротив – охотно вступал в споры и состязания. В разговор вмешался Татищев, тут же обедавший, и в жару спора сказал царю что-то дерзкое. Димитрий вспылил и приказал отправить Татищева в ссылку в Вятку, однако потом опомнился и оставил его при всех его почестях. Но Татищев был мстителен, и этот поступок утвердил его еще более в решимости так или иначе погубить Димитрия. Около этого времени поссорился Димитрий с Симеоном Бекбулатовичем, которого сам возвратил из печальной ссылки. Слепой новокрещенец предался весь молитве и сделался очень набожен; услышав, что Димитрий не слишком церемонно обращается с религиозными обрядами и обычаями народной святыни, он начал вопиять, что погибает православие, что царь хочет обратить всех в латинство и что православные должны заранее промышлять и стоять за веру. Димитрий узнал об этом и сослал его в Белозерский монастырь, где его постригли[353].

Воеводе сандомирскому известно было многое, что касалось его нареченного зятя, и, может быть, оттого-то он и медлил поездкою, что раздумье его брало: ему сообщили и то, что приезжал швед извещать от имени старой царицы, что в Москве царствует не родной сын ее, а самозванец. Конечно, Мнишека, собственно, мало беспокоило то, кем на самом деле был его зять: с него довольно было, что он царствовал и был признаваем за царя; но его беспокоила мысль о непрочности такого царствования, и эта мысль должна была входить ему в голову беспрестанно. Недели проходили, царь, казалось, сидел на престоле твердо и посылал к Мнишеку письмо за письмом. «Мы посылали к вам, – писал Димитрий от 29 января, – Слонского, Геремыку, Свирского, Липцинского, Горского, Склинского с нашими письмами и по настоящее время не получили от вас никакого известия, к великому нашему удивлению и недоразумению»[354]. Не было и на это письмо ответа. Потерявши терпение, Власьев сам наконец приехал в Самбор. Наступила и прошла Масленица, настал Великий пост. Димитрий все еще имел терпение и писал Мнишеку, чтоб по крайней мере, если воевода с невестой приедут в Московское государство в пост, то пусть приостановятся у Можайска[355]. Вероятно, царь боялся, чтоб поляки, въехав в Москву в пост и не соблюдая поста, не приводили в соблазн москвичей. Но Мнишек сообщал послу, что он может приехать разве спустя несколько недель после Пасхи. Ясно было, что воевода увертывается, что у него что-то на уме. Действительно, Мнишек рассчитывал, что если пройдет долгое время и царь московский останется цел и невредим, то, значит, слухи о намерениях внутренних врагов свергнуть его с престола ложны и можно будет к нему ехать. Димитрий выходил из терпения. Выставленные для встречи бояре с толпою слуг ждали уже долго и напрасно. Димитрию было досадно, если они возвратятся без дела. Он писал Мнишеку так: «Ваша милость приведете нас наконец к таким намерениям, которые были бы для вас неприятны; нас еще удерживает достоинство наше и любовь к вашей дочери, наияснейшей панне, невесте нашей. Ваша милость должны были бы принимать во внимание, что, пропустивши зимний путь, вы не можете иначе к нам приехать, как после зеленых Святок, по причине трудных переездов и половодья, которое не скоро спадает, и если бы так случилось, то сомнительно, чтоб вы нас застали в столице, потому что после Пасхи мы намерены двинуться к обозу и там провести целое лето»[356]. Но спустя несколько дней царь получил известие, что Мнишек выехал из Самбора 2 марта. Вспыльчивый Димитрий легко успокоился, любовь взяла свое; 13 марта писал он снова дружеское письмо к Мнишеку и извинялся: «Хотя мы писали к вам через Денбицкого и Склинского с досадою, но Бог видит, что это происходило не от злого сердца, а, напротив, от скуки по вашей дочери и из любви к ней и ко всему дому вашей милости»[357]. В знак неизменности своего доброго расположения царь послал воеводе для уплаты его остального долга своему королю 13 324 талера и 5204 рубля[358] и, кроме того, в подарок своей невесте пять тысяч червонцев[359]. Мнишек получил эти деньги, благодарил за них, но жаловался на посла Афанасия Власьева, что он его торопит, а ехать так быстро ему трудно, потому что он едет с дамами, и притом сам страдает болезнью.

Наружно казалось, что гонец за гонцом ездят от Димитрия в Польшу только по делам любви, но тут делалось также иного рода дело. Король Сигизмунд надеялся устроить из московского государя орудие для видов польской политики. Димитрий, в противность ему, рыл яму под ним самим в Польше. Король Сигизмунд неоднократным нарушением прав свободного народа и самовластными поступками собирал против себя в Польше недовольную партию: тогда она уже значительно возросла и была, так сказать, накануне того времени, когда ей пришлось разразиться бурным «рокошем». Между врагами Сигизмунда начала бродить мысль низвергнуть Сигизмунда и возвести на польский престол Димитрия. Его веротерпимость и либерализм располагали к нему польских разноверцев, недовольных иезуитским направлением короля Сигизмунда. Письма от разных лиц посылались в Москву с изъявлением желания, чтоб Димитрий сделался польским королем. Впоследствии открылось, что один из родственников Мнишеков, Станислав Стадницкий, который в следующем году оказался ярым врагом Сигизмунда, сносился с Димитрием. Он был первый, который в 1606 году гласно отрекался от повиновения Сигизмунду, объявлял его лишенным престола и требовал сейма для новой элекции: тогда у него и у некоторых других было намерение предложить преемником Сигизмунду Димитрия. Между недовольными образом действия Сигизмунда распространилось подозрение, будто Сигизмунд, вообще показывавший расположение к немцам, женившись, против воли поляков, на австрийской принцессе, сестре умершей своей прежней жены, хочет отдать Речь Посполитую австрийскому дому. Неприязнь к этому дому, которая у поляков соединялась всегда с неприязнью славян к немцам, располагала противников Сигизмунда, в предупреждение опасности, грозившей им от соединения с Австриею, искать соединения с Московским государством. И прежде не раз мысль об этом соединении являлась на политическом горизонте Речи Посполитой; теперь это казалось более чем когда-нибудь уместным, когда на московском престоле царствовал государь, который провел юность в Польше, знаком с польскими обычаями и притом женится на польке. Очень жаль, что нам неизвестны подробности переговоров с Димитрием, оставшихся бесплодными по причине его, неожиданной для польских друзей, кончины. Несомненно, что весною 1606 года в польском сенате сторонники Сигизмунда проведали уже о замыслах заменить шведского принца московским. Лев Сапега в собрании сенаторов говорил так: «Находятся у нас такие люди, которые входят в тайные соглашения с московским государем; я укажу на одного из Краковской академии: он писал к московскому государю, что теперь наступает время приобрести польскую корону. Если такие послания будут летать к нему из польского королевства, то едва ли можно ожидать чего-нибудь хорошего от дружбы с ним. Он обещает нам союз; но нет никакой надежды, никакого ручательства в его искренности. Он говорит, что собирает войско на неверных, но как скоро между нами есть такие особы, что с ним злоумышляют, как тут ему верить! Притом и то еще следует заметить, что он присылал к нам таких послов, которых бы в его собственном государстве посадили на кол, если бы они там говорили то, что здесь. Димитрий требует цесарского титула и говорит, будто его предку, киевскому князю Владимиру Мономаху, дан был такой титул от греческих императоров. Если так, то скорее польскому королю принадлежит этот титул, чем ему, потому что польский король владеет Киевом. Понятно, что Димитрий умышленно для того и добивается цесарского титула, чтоб потом лучше домогаться киевского княжения». Другие светские и духовные сенаторы также изъявляли недоверие и опасения. «Я не порицаю кумовства с московским государем, – говорил Барановский, плоцкий епископ, – только надобно быть с ним очень осторожным, а то как бы из этого не вышло вреда и неприятностей для Речи Посполитой». Луцкий епископ сказал: «Он обещает помогать нам против Швеции; пусть же дозволит провести наши войска в Швецию через свое государство и даст им продовольствие, а не то нам будет опасно: наши войска пойдут в Швецию, а он со своею силою нападет на владения короля!» Видно было, что уже тогда ему не верили и боялись его[360]. Впоследствии, по миновании «рокоша» против Сигизмунда, стало несомненно, что Гришка Отрепьев, как тогда уже стали называть Димитрия поляки со слов московских людей, ставши царем, так далеко простирал свои планы, что затевал низвергнуть Сигизмунда и сесть на его престол, и многие из поляков были с ним в соумышлении. Тогда подозревали и самого сендомирского воеводу, и не без основания. Честолюбивый воевода, конечно, был бы рад возвышению своего зятя и своей дочери и, без сомнения, не стеснился бы преданностью королю; не уступал же он Сигизмундовой сестре, вместо своей дочери, чести быть московской государыней…