У постели несчастной сидела степенная пожилая женщина. Встав, она заговорила с Эмили с печалью и смущением:

– Не моя вина, что миссис Рук принимает вас в таком виде. Я обязана ей потакать.

Она подвинулась и указала на миссис Рук, голова которой покоилась на груде подушек, а лицо скрывала вуаль. Эмили в ужасе отшатнулась.

– Неужели она так сильно пострадала? – воскликнула девушка.

Миссис Рук ответила на вопрос сама. Голос у нее был тихий и слабый, но она говорила с той же торопливой нервозностью, которую отметил Албан, когда она спросила у него дорогу до Нидервудса.

– Не то чтобы пострадала, – объяснила она, – просто хочется выглядеть пристойно даже на смертном одре. Меня бездумно окатили водой, приводя в чувства после падения, и тем самым страшно изуродовали. Добраться до своих туалетных принадлежностей и хоть как-то исправить нанесенный ущерб я не могу. Шокировать вас своим видом не хочу, поэтому простите за вуаль.

Эмили вспомнила румяна на ее щеках и крашеные волосы, когда они впервые встретились в школе. Тщеславие – самая долговечная из человеческих слабостей – все еще властвовало над натурой этой женщины превыше мук совести, превыше страха смерти!

Добрая хозяйка дома помедлила на пороге.

– Что мне сказать священнику, если придет? – спросила она.

Миссис Рук с торжественным видом подняла руку.

– Скажите, что умирающая грешница искупает свой грех. Скажите, что эта юная леди присутствует здесь по воле Провидения. Да не потревожит нас ни один смертный! – Она уронила руку на кровать и спросила: – Мы одни?

– Одни, – подтвердила Эмили. – Почему вы закричали прямо перед моим приходом?

– Нет! Не смейте даже напоминать! – заявила миссис Рук. – Я должна собраться с духом. Помолчите! Дайте подумать.

Вместе с самообладанием к ней вернулось и удовольствие от разговоров о себе, столь ей свойственное.

– Извините, если я проявляю чрезмерную религиозность, – продолжила она, – родители мои были людьми исключительными, и воспитание я получила соответствующее. Вы набожны? Будем надеяться, что да.

Эмили вновь вспомнила прошлое, вернувшись к тем временам, когда устроилась на работу к сэру Джервису Редвуду, и миссис Рук прибыла в школу, чтобы сопровождать ее в путешествии на север. Несчастная совершенно позабыла, о чем болтала, осушив до дна бутылку доброго вина, выставленную заботливой мисс Лэд. Сейчас она кичилась своей набожностью, а тогда бравировала утраченной верой, насмешливо заявляя, что ее вольнодумство – результат неудачного брака. Боль и страх смерти заставили ее обо всем позабыть, и скрытная натура миссис Рук явила себя без утайки. Религиозное воспитание, над которым она насмехалась, будучи здоровой и сильной, оказало свое подспудное влияние – кратковременное, зато пылкое. Миссис Рук с нежностью вспоминала своих образцовых родителей и гордилась тем, что проявляет религиозность, лежа на смертельной постели, с которой ей уже не подняться.

– Я говорила, что я – несчастная грешница? – спросила она, помолчав.

Эмили не сдержалась.

– Скажите это клирику, – отрезала она, – а не мне!

– Но я должна об этом сказать! – настаивала миссис Рук. – Я – несчастная грешница. Позвольте привести пример, – продолжила она, бесстыдно смакуя свои слабости. – В свое время я была пьяницей. Когда накатывала жажда, годилось все, лишь бы в голову ударило. Как и другие люди пьющие, я выбалтывала то, что нужно держать в тайне. Мы с моим стариком об этом помнили, когда устраивались к сэру Джервису. Мисс Редвуд хотела поселить нас в спальне рядом с собой, но мы решили не рисковать. Я могла заговорить об убийстве в гостинице, и она бы услышала. И вот вам любопытный факт! Сколько я ни напивалась, о бумажнике не проронила ни слова! Спросите, откуда я знаю? Милая моя, если бы проболталась, я услышала бы об этом от мужа, а он пребывает в таком же неведении, как и вы. Чудесны творения человеческого разума, как сказал один поэт, а выпивка топит печали, как гласит пословица. Эх, может ли выпивка избавить человека от страха хоть днем, хоть ночью? Полагаю, пророни я хоть слово о бумажнике, вмиг бы протрезвела! Что скажете по поводу этого любопытного обстоятельства?

До сих пор Эмили позволяла женщине говорить без умолку в надежде на сведения, которые получить в ходе расспросов было бы затруднительно. Однако пропустить намек на бумажник она не смогла. Дав миссис Рук время перевести дух, Эмили задала вопрос:

– Чей же был тот бумажник?

– Обождите! – заупрямилась миссис Рук. – Все в свое время, вот мой девиз. Я не должна начинать с бумажника. Зачем я с него начала? Наверное, меня сбивает с толку вуаль. Как я могу рассказывать вам про убийство (убийство – часть моей исповеди, знаете ли), если кружева щекочут лицо? Отойдите вон туда и повернитесь ко мне спиной. Спасибо. Лучше я ее сниму. Ах, как воздух освежает! Теперь я знаю, что к чему. Святые небеса, я и забыла! Я совсем о нем позабыла. И это после того, как он меня перепугал! Вы видели его на лестничной клетке?

– Вы о ком? – спросила Эмили.

Слабый голос миссис Рук стал еще тише.

– Ближе, – велела она, – об этом надо говорить шепотом. О ком я? – повторила она. – Я о человеке, который спал в другой кровати, о человеке, который сделал это собственной бритвой! Когда я рано утром заглянула в пристройку, его уже и след простыл. Свой долг я исполнила! Велела мистеру Руку приглядывать за ним внизу. Вы понятия не имеете, насколько мой муж глуп и упрям! Говорит, нельзя узнать человека, если ты его не видел. Ба! Хоть и не видела, зато слышала. И тут же узнала!

Эмили похолодела.

– Еще раз, что вы узнали? – спросила она.

– Голос, конечно, – ответила миссис Рук. – Готова поклясться хоть перед всеми судьями в Англии, что голос принадлежит ему!

Онемев от ужаса, Эмили бросилась к кровати и посмотрела на женщину, произнесшую эти ужасные слова.

– А как же обещание?! – вскричала миссис Рук. – Лживая девчонка!

Она поскорее надела вуаль. Взгляд на ее лицо, пусть и мимолетный, успокоил Эмили. Безумные глаза смотрелись еще безумнее из-за остатков румян на щеках и всклокоченных крашеных волос с седыми прядями – при иных обстоятельствах это зрелище можно было бы назвать гротескным, однако оно напомнило Эмили о предупреждении мистера Рука. Тот велел не верить словам жены и даже высказал предположение, что у бедняги не все в порядке с головой. Эмили отошла от кровати, терзаемая муками совести. Пусть всего лишь на миг, но она усомнилась в Мирабеле из-за женщины, которая явно не в своем уме.

– Постарайтесь меня простить, – промолвила девушка. – Я нарушила обещание не нарочно – вы меня напугали.

Миссис Рук заплакала.

– В свое время я была красавицей, – всхлипнула она. – Вы и сейчас назвали бы меня красивой, если бы неуклюжие глупцы не испортили мой внешний вид. У меня страшная слабость – где там мое лекарство?

Пузырек стоял рядом на столе. Эмили налила предписанную дозу и восстановила ее угасшие силы.

– Я – выдающаяся личность, – продолжила миссис Рук. – Всех, кто меня знал, всегда восхищала моя решимость. Мысли у меня почему-то разбегаются… Сжальтесь над моей бедной, заблудшей душой! Помогите.

– Чем же я могу вам помочь?

– Я пытаюсь вспомнить. Летом что-то произошло – мы разговаривали в Нидервудсе. Я про тот день, когда наглый учитель меня заподозрил. (Господи, как он меня потом напугал, заявившись в дом сэра Джервиса!) Вы и сами наверняка заметили. Как он это сделал?

– Показал вам мой медальон, – ответила Эмили.

– О, страшное напоминание об убийстве! – воскликнула миссис Рук. – Не я об этом упомянула, так что меня не вините. Ах, бедняжка, придется сообщить вам нечто жуткое.

Ужас Эмили перед безумной женщиной заставил ее заговорить.

– Не надо! – вскричала она. – Мне известно больше, чем вы думаете! Мне известно, о чем я не знала, когда показывала вам медальон.

Миссис Рук обиделась, что ее прервали.

– Пусть вы и умная, зато всего не знаете, – заявила она. – Вы только что спрашивали, кому принадлежал бумажник. Вашему отцу, вот кому! В чем дело? Вы плачете?

Эмили подумала о своем отце. Бумажник был последним, что она ему подарила, причем на день рождения.

– Он пропал? – грустно спросила девушка.

– Нет, не пропал. Вы еще о нем услышите. Утрите глаза, вас ждет кое-что интересное – я расскажу вам о любви! Да, и я когда-то любила! Не верите? Разве я единственная пригожая женщина замужем за стариком, у которой имелся любовник?

– Бесстыдница! А это тут при чем?

– При том, грубиянка! Мой любовник был такой же, как и все подобные мужчины, – ставил на скачках и проигрался. Он признался мне как раз в тот день, когда ваш отец пришел в гостиницу. Говорит: «Либо я должен найти деньги, либо уехать в Америку и распрощаться с тобой навеки». Я имела глупость его полюбить, и такие речи рвали мне сердце. Говорю: «Если найду деньги – даже больше, чем ты задолжал, возьмешь меня с собой?» Конечно, он ответил да. Вы слышали о дознании, которое проводил коронер и присяжные? Идиоты! Они поверили, что в ночь убийства я спала. Да я глаз не сомкнула – я была ужасно несчастна, меня одолевал страшный соблазн!

– Соблазн? В чем же он заключался?

– Думаете, у меня были лишние деньги? Меня манил бумажник вашего отца. Я видела, как он его открывал, расплачиваясь за ночь. Весь набит банкнотами! О, какая всепоглощающая сила – любовь! Возможно, вы и сами знаете.

Негодование Эмили вновь взяло верх над ее благоразумием.

– Неужели у вас нет никакого чувства приличия даже на смертном одре? – воскликнула она.

Миссис Рук вмиг позабыла о своей набожности и принялась дерзить.

– Взбалмошная девчонка, ваше время еще придет! – выдала она. – Впрочем, я отклоняюсь от сути и не вполне осознаю торжественность момента. Кстати, заметили, как я изъясняюсь? Правильный английский у меня от матери – женщины культурной, которая вышла замуж за человека ниже себя по статусу. Кстати, мой дед по отцовской линии был джентльменом. Я говорила, что в ту ужасную ночь не могла улежать в постели? Бумажник – я только и думала о дьявольском бумажнике, набитом банкнотами. Мой муж все время спал. Я взяла стул, встала на него и через окошко над дверью заглянула в пристройку, где ночевали двое постояльцев. Ваш отец не спал, расхаживал взад-вперед по комнате. Был ли он взволнован? Не заметила. Не знаю, спал ли второй постоялец или нет. Я видела только бумажник, торчавший из-под подушки. Ваш отец продолжал ходить туда-сюда. Я себе решила: «Погожу, пока устанет, потом взгляну на бумажник еще разок». Где вино? Доктор разрешил мне выпить стаканчик, если захочется.

Эмили налила ей вина. Случайно коснувшись руки миссис Рук, она невольно вздрогнула.

Вино подкрепило силы несчастной.

– Должно быть, я вставала не раз, – продолжила она. – И не раз сердце меня подводило. Точно не помню, что я делала, пока не забрезжило утро. Думаю, тогда-то я и заглянула в окошко в последний раз.

Она начала дрожать, сорвала вуаль с лица и жалобно вскрикнула:

– Господи, сжалься надо мной грешной! Идите сюда, – велела она Эмили. – Где же вы? Нет! Я не осмелюсь вам сказать, что увидела, я не осмелюсь вам сказать, что сделала. Когда в тебя вселяется дьявол, ты готова буквально на все! Откуда во мне взялось мужество открыть дверь? Откуда во мне взялось мужество войти? Любая другая женщина лишилась бы чувств, обнаружив кровь на своих руках после того, как вытащила бумажник…

У Эмили голова пошла кругом, сердце бешено заколотилось – она побрела к двери на неверных ногах, не в силах больше оставаться в комнате.

– Я виновна в том, что ограбила, но я не убивала! – в отчаянии крикнула ей миссис Рук. – Когда я заглянула в последний раз, преступление свершилось – дверь во двор была распахнута, человек сбежал. Вернитесь, вернитесь же!

Эмили обернулась.

– Не могу, – слабым голосом ответила она.

– Подойдите ближе и взгляните, что у меня есть.

Миссис Рук расстегнула ворот ночной сорочки и сняла через голову ленту, к которой крепился бумажник.

– Вот он! Неужели не возьмете отцовский бумажник?

Лишь на миг Эмили испытала отвращение к своему оскверненному подарку. Затем воспоминание о любящих руках, касавшихся святыни, заставило преданную дочь вернуться к гнусной женщине. Эмили посмотрела на вещицу с нежностью. Прежде чем упокоиться на груди грешницы, это была его вещь. Ради памяти об отце она взяла бумажник.

– Откройте, – велела миссис Рук.

Внутри лежали две пятифунтовые банкноты.

– Его? – спросила Эмили.

– Нет, мои. Все, что я смогла скопить взамен украденного.

– О! – вскричала Эмили. – Неужели в этой женщине есть хоть что-то хорошее?

– Нет в ней ничего хорошего! – в отчаянии воскликнула миссис Рук. – Ничего, кроме страха… Я боюсь ада, а раньше боялась бумажника. Дважды я пыталась его уничтожить, и дважды он возвращался, чтобы напомнить мне о долге перед моей несчастной душой. Я бросала его в огонь. Ударился о перемычку и упал на каминную решетку у моих ног! Я вышла во двор и швырнула его в колодец. Вернулся с первым же ведром воды! С тех пор я стала копить деньги. Возмести ущерб! Искупи вину! Ей-богу, бумажник начал со мной разговаривать, и грозные слова звучали в моих ушах день и ночь! – Она умолкла, переводя дух, и ударила себя в грудь. – Я спрятала его здесь, чтобы никто не увидел и не забрал. Суеверие? Как бы не так! Вы тоже станете суеверной, если вас ранят в самое сердце! Он меня бросил! Мужчина, ради которого я себя запятнала, бросил меня в тот же день, как получил украденные деньги. Он подозревал, что я их украла, и трусливо бежал, бросив меня на милость закона, если кражу раскроют. Как вам такое наказание? Разве я не страдала? Разве не искупила вину? Будьте же христианкой – скажите, что прощаете меня!

– Прощаю.

– Скажите, что будете за меня молиться!

– Буду.

– Ах, какое утешение! Теперь идите.

Эмили посмотрела на нее умоляюще.

– Неужели я уйду от вас, зная об убийстве не больше, чем когда вошла сюда? Разве вам совсем нечего мне сообщить?

Миссис Рук указала на дверь:

– Уже сообщила. Идите вниз и взгляните на злодея, который удрал на рассвете!

– Тише, мадам, тише! Вы говорите слишком громко! – раздался насмешливый голос снаружи.

– Всего лишь доктор, – сказала миссис Рук, скрестила руки на груди и глубоко вздохнула. – Доктор мне уже ни к чему. Я примирилась с Создателем. Я готова к смерти, меня ждут в раю. Уходите, уходите уже!