Просто подровняйте немножко сверху!

Стрижка оказалась еще ужаснее, чем мне могло присниться в моих худших кошмарах. У меня возникает соблазн подстеречь и хорошенечко отмутузить того, кто меня подстриг, но, боюсь, это не принесет особой пользы, поскольку его мозг был явно поврежден при рождении, и поэтому бедолага не виноват, что он… вот такой. Вместо этого я должен быть благодарен обществу за то, что оно нашло место для человека, освоившего только один фасон стрижки, – единственное место, где он может применить свой убогий навык в полезных целях. И я полагаю, что вполне логично, что это место – в армии, где у его «клиентов» нет иного выбора, кроме как мириться с любой стрижкой, которую им делают. Единственное, что меня озадачивает: как им удалось найти целую комнату, полную умственно отсталых, которые все до единого научились делать одну и ту же стрижку!

Обсуждаемая стрижка уникальна полным отсутствием воображения и стиля и заключается в простом удалении с жертвы как можно большего количества волос путем энергичного применения специальной машинки. Держи эти криворукие парикмахеры машинку еще на четверть дюйма ниже, это можно было бы квалифицировать как скальпирование, а не как стрижку. Я ничего не имею против облысения и знаю пару крутых умников из Синдиката, которые специально бреют голову, чтобы придать себе как можно более устрашающий вид. Однако в данном случае в итоге мы имеем недостаточно волос, чтобы выглядеть стильно, но слишком много, чтобы наводить своим видом страх.

Это само по себе раздражало, но стрижка в сочетании с выданным нам обмундированием – от этого хотелось выть на луну. Для тех из вас, кого судьба избавила от необходимости воочию лицезреть армейскую форму Поссилтума, скажу: она состоит из чего-то напоминающего фланелевую ночную рубашку с короткими рукавами, которую надевают под комбинированный нагрудник и юбку из задубелой кожи. Да-да, вы не ослышались, юбку. По крайней мере, я не могу придумать другое название для связки кожаных полос, свисающих примерно до колен, без каких-либо намеков на штанины. В качестве финального оскорбления каждому из нас выдали по паре сандалий, которые, на мой взгляд, даже близко не стояли с элегантными остромысыми черно-белыми туфлями, какие я обычно предпочитаю на гражданке.

Общее впечатление от нашей тренировочной группы после того, как нас постригли и облачили в форму, таково: кучка полуодетых манекенов из универмага, ожидающих, когда им примерят парики.

– Нунцио, – говорю я, оценивая ущерб, нанесенный моему доныне элегантному облику, – скажи мне еще раз, что нет ничего такого, на что не пойдешь ради безопасности Босса или выполнения его приказов.

Это была моя ошибка. Хотя мой кузен и первоклассный партнер, когда дело доходит до махания кулаками, в глубине его грязного резюме скрывается постыдный факт, что какое-то время он подвизался школьным учителем, и долговременным эффектом этого опыта является то, что он склонен при первой же возможности читать лекции практически на любую тему и по любому поводу.

– Тебе просто недоступны все тонкости психологии, связанной с перековкой гражданских лиц в солдат, Гвидо, – говорит он своим писклявым голосом, который временами способен жутко раздражать, вот как сейчас. – Прически, как и мода в одежде, – это отличительные признаки предыдущего социального и финансового статуса. Сама идея стрижки и униформы состоит в том, чтобы привести всех к общему знаменателю, а также дать общий травмирующий, но в целом безвредный опыт, тем самым способствуя сплочению наших рядов.

Обычно я даже не рискнул бы спорить с Нунцио, поскольку, скорее всего, проиграл бы, но это также дает ему повод развивать дальше и приукрашивать любую недопеченную теорию, которую он высказывает. Однако на сей раз я чувствую, что просто обязан дать отпор его разглагольствованиям.

– Кузен, – говорю я, – будь добр, оглянись на наших собратьев-бедолаг и скажи мне на голубом глазу, что ты не в состоянии определить, кто откуда, не совершив при этом столь вопиющего лжесвидетельства, что даже самый продажный судья был бы вынужден поставить тебе это на вид.

Я имею в виду, что, хотя мы все острижены и одеты в армейскую форму, все равно довольно легко определить, кто мы такие и откуда. Братья Мухи пышут таким крепким, мускулистым здоровьем, какое бывает только если вы почти весь божий день в поте лица вкалываете на ферме, после чего служба в армии может показаться вам отдыхом на модном курорте. Пчелка, с волосами или без, выглядит как ботаник-компьютерщик, а что касается бабенки по имени Паук… скажем так, если волка подстричь под пуделя, он станет похож не на выставочного пса, а на разозленного волка! Лично мне было ясно: где бы эта юная социопатка ни ходила в школу, вряд ли школа эта располагалась дальше, чем в паре кварталов от нашей альма-матер, что дала мне и Нунцио преимущество перед другими костоломами в Синдикате.

Однако, как это обычно бывает, когда мне кажется, что я наконец-то выиграю спор с Нунцио, что-то вмешивается и меняет тему нашей дискуссии.

– Нет, вы только послушайте! – Густые струи слюны буквально вылетали впечатляющей дугой между ее зубов, еще сильнее подчеркивая раздирающую ее ярость. – Воинский устав! Мало того, что нас заставляют щеголять тупыми стрижками и дурацкой формой, так теперь в придачу приходится еще и выслушивать лекции про всякую ерунду вроде боевого устава! Когда же нас, наконец, начнут учить хоть чему-то полезному, вроде техники ведения боя?

Для меня это не стало особенно поразительным открытием, ибо я давно подозревал: Паук завербовалась на военную службу отнюдь не ради ништяков, которые предлагает армия. Однако меня более чем впечатлили ее плевки на большие расстояния. Мне приходит в голову, что я не пробовал плевать таким образом с тех пор, как Дон Брюс повысил нас по службе и прозрачно намекнул, что нам следует малость обтесаться. В общем, мне даже не стоит пытаться ее переплюнуть, поскольку плевки на расстояние столь впечатляющее, как у нее, требуют постоянной практики, если вы хотите оставаться в форме. В целях просвещения тех из вас, кто воспитывался в тисках слишком строгих правил и не экспериментировал с этой конкретной формой самовыражения, позвольте мне предостеречь вас от попыток сделать это впервые перед придирчивой аудиторией. Если ваша техника далеко не безупречна, весьма велика вероятность, что ваши усилия скатятся с подбородка на рубашку, а не полетят сверкающей живописной дугой, какую вы надеетесь создать. Разумеется, это оставит у зрителей впечатление, что вы полный болван, а вовсе не тот удалец-молодец, за кого пытались себя выдать.

Все это проносится у меня в голове во мгновение ока, поскольку я довольно быстро соображаю, несмотря на впечатление, создаваемое моими габаритами, пока я пытаюсь придумать, как мне ответить на возмущение Паука.

Однако Нунцио опережает меня, поскольку он и сам не считает ворон, когда дело доходит до размышлений, особенно когда речь идет о бабенке.

– Думаю, Паук, тебе следует очень внимательно прислушаться к тому, что нам говорят о боевом уставе, – говорит он. – В долгосрочной перспективе это принесет солидную выгоду.

– Это как?

– Ну что ж, – улыбается он, вновь обретая лекторский тон, – исходя из многолетнего личного опыта, скажу: часто гораздо легче продолжать делать именно то, что вы хотите, прямо под носом у властей, если вы точно знаете, что эти власти считают антиобщественным поведением. Если задуматься, то со стороны армии весьма любезно, что нас заранее официально предупредили о том, какие именно правила будут строго соблюдаться и, в порядке исключения, что такое честная игра. Не сделай они этого или будь мы настолько тупы, что проспали бы эту конкретную лекцию, то единственным способом выяснить, какие действия можно совершать открыто, а какие следует осуществлять… скажем так, менее публично, означало бы действовать вслепую, а потом ждать, чтобы увидеть, за что на нас наезжают.

– И как долго длится этот твой «личный опыт», дружбанчик? – выкрикивает один из братьев Мух.

– Вот и я задавался тем же вопросом, – встревает другой. – Не кажется ли вам, что вы двое слишком стары, чтобы идти в армию?

Теперь мне ясно, что происходит. Два этих фермерских охламона надеялись подкатиться к Пауку, но тут им помешал Нунцио. Вместо того чтобы дать заднюю, как сделал бы любой здравомыслящий человек, они попытались заработать себе очки, затеяв с ним драку. Мягко говоря, мне приходилось видеть куда лучшие планы по сохранению доброго здоровья и личного благополучия.

Конечно, Нунцио тоже это может заметить, и он знает, что нам выгоднее избегать любых неприятностей, если мы хотим побыстрей завершить обучение, а не проторчать несколько дней за высоким забором. Однако знает он и то, что его выставляют дураком перед единственной юбкой, с которой мы, вероятно, какое-то время будем общаться, и хотя он проявляет значительную терпимость к наездам со стороны босса, который платит нам жалованье и щедро возмещает прочие расходы, его способность терпеть наезды, не теряя при этом хладнокровия, прямо пропорциональна положению наезжающего в иерархии власти, а братья Мухи занимают в ней не самую высокую ступеньку. Отнюдь.

– Ребята, вы хотите сказать, что на ваш взгляд мы слишком стары, чтобы от нас был толк в бою? – говорит он, поворачиваясь лицом к своим критикам, и слегка сжимает и разжимает кулаки.

Даже не узнай я опасный тон в его голосе, я бы наверняка узнал движение его рук, поскольку именно я научил его этому. Я решаю, что мне лучше вмешаться, прежде чем все зайдет слишком далеко.

– Прежде чем продолжить данную дискуссию, – говорю я, – думаю, вам всем стоит обратить внимание на то, как чутко прислушивается к этой нашей интеллектуальной беседе капрал, стоящий менее чем в двадцати ярдах позади вас.

– Интеллектуальная беседа? – кричит Шу, тыча брата кулаком в плечо. – Нет, ты это слышал, старик?

– Папаня рассказывал, что горожане выражаются довольно забавно, – лыбится Хи, – но я отродясь не слышал никого, кто бы толкал такие чудны́е речи, как этот старикан.

– Он толкает их с тех пор, как сыграл одну из главных ролей в спектакле «Парни и куколки», когда мы учились в колледже, – спешит пояснить Нунцио. – Помимо этого, я настоятельно рекомендую вам оставить эту тему.

Именно тогда я ловлю себя на том, что начал легонько сжимать и разжимать кулаки: действие, которое имеет тенденцию заставлять Нунцио нервничать. Хотя я не особенно чувствителен к бессердечным или невежественным замечаниям по поводу моего роста или того, что как ни крути, а годы берут свое, меня задевает, если кто-то пытается шутить над тем, как я говорю. Видите ли, я потратил немало времени на совершенствование этого конкретного стиля самовыражения, ибо, на мой взгляд, это повышает мою правдоподобность как матерого костолома, тем самым сводя к минимуму количество прискорбных случаев, когда я вынужден фактически участвовать в насильственных действиях, которые так ранят и расстраивают мою чувствительную душу. Поэтому любой, кто пытается заявить или даже намекнуть, что моя манера изъясняться примитивна или глупа, отправляет мне ненавязчивое приглашение повальсировать со мной. С чем я не советовал бы спешить, если этот смельчак еще не обзавелся страховым полисом на госпитализацию на внушительную сумму, подробным и заранее оплаченным. Это, конечно, та самая кнопка, на которую норовят нажать братья Мухи. Я нахожу их усилия довольно неуклюжими, что требует немедленного указания на ошибочность их действий и, возможно, небольшой корректировки их поведения. Тот факт, что меня все еще раздражают стрижки и форма и я как бы ищу, на кого выплеснуть это мое раздражение, совершенно не связан с моей реакцией.

– Ты тоже участвовал в этом мюзикле? – говорит Майжук, невольно вставая между нами в стремлении завязать разговор. Он симпатичный парень с мягкими безупречными чертами лица, обычно присущими мужчинам-моделям. – Я сам сыграл Ская Мастерсона. Какая у тебя была специальность? Я получил степень бакалавра хореографии.

– Управление бизнесом… магистр, – говорю я, пытаясь обойти его.

К сожалению, он помог братьям Мухам спасти лицо от надвигающейся конфронтации со мной и Нунцио. Не знаю, движет придурками некий природный интеллект или же их спасает животный инстинкт выживания, но они, даже не переводя дыхания, переключают свои наезды на эту новую жертву.

– Выпускник колледжа? И танцор! Оооо! Ты слышал это, Хи?

– Конечно, – отвечает его братан и притворяется, будто хочет облобызать Майжука. – Неудивительно, что он у нас такой обаяшка.

– Немедленно оставьте его в покое!

Это выкрикивает Паук. По какой-то причине эта деваха сочла своим долгом вмешаться в происходящее.

– Да неужели? – усмехается Шу, переключая внимание на этот новый фронт. – И кто меня заставит?

– Если надо будет, то я, – бросает в ответ Паук.

– Неужели?

– Представь себе!

– Ну, тогда почему бы тебе не показать нам… ОЙ!

К данному моменту времени я уже достаточно остыл, чтобы воспользоваться подвернувшимся случаем. Надув щеки, братья двинулись на Паука и в результате бездумно повернулись по мне спинами. Прежде чем они успели приблизиться к ней, я встал позади и между ними и дружески обнял ребятишек за плечи.

– Извини, Паучок, – говорю я с улыбкой, – но мне нужно поговорить с этими мальчиками наедине, пока они еще в состоянии стоять и ходить без помощи костылей. Верно, мальчики?

– ОЙ!.. Верно!

– Да… Ой-и-и!.. Конечно!

На внезапную готовность мушиных братьев к сотрудничеству в немалой степени повлиял тот факт, что я как бы невзначай вдавил большой палец в углубление ключицы каждого из них и склонен усиливать нажим всякий раз, когда задаю им новый вопрос, сколь бы риторическим тот ни был. Настоящая хитрость этого маневра, если кого-то из вас интересуют технические подробности, заключается в том, чтобы не ослаблять давления, как только вы начнете его усиливать. То есть это не нажать, отпустить, нажать, отпустить, а нажать… нажать сильнее… надавить еще крепче… вдавить до упора… Понимаете, о чем я? Кстати, если, возможно, вы развили свою силу до такой степени, что можете ребром ладони крошить кирпичи… как, например, я… это будет наиболее убедительной пунктуацией для самой слабой логики при разногласиях.

В любом случае, возвращаясь к моей речи, я отвожу двух братьев в сторонку для небольшой беседы, все время настороженно поглядывая за капралом.

– А теперь не кажется ли вам, братцы, что было бы неплохо чуток расслабиться? (Нажать.) – тихо говорю я, так что мы единственные, кто может это слышать. – Здесь вам следует учесть два важных фактора. Во-первых, совокупность людей, с которыми мы обучаемся, образует группу, а внутри группы всегда лучше быть добрым, чем злым. Если вы добрый, у вас есть друзья, которые прикроют вашу спину в драке… но если вы злюка, вам придется прикрывать спину от них. Я доходчиво растолковал? (Нажать сильнее.)

– Верно, Гвидо!

– Ой! Конечно, Гвидо!

– Отлично. А во-вторых, я хочу, чтобы вы помнили: если не откажетесь от своих драчливых привычек или если эти самые привычки замедлят или иным образом помешают нашей группе завершить обучение в кратчайшие сроки… – я украдкой смотрю на капрала и, понизив голос, изо всех сил стараюсь сохранить на лице приветливую улыбку, – …тогда я лично оторву каждому из вас голову и плюну в горло! (Надавить еще крепче.) Вы поняли?

– А-а-а! Да! Понял!

– Все, что ты… О-у-у-у… скажешь, Гвидо!

– Ах да. Еще кое-что. Я вовсе не изъясняюсь смешно. (Вдавить до упора.) Согласны?

– А-а-а-а-а…

– Бог свиде…

Я замечаю, что капрал приближается к нам, а значит, нам пора закругляться, заканчивать с нашей маленькой игрой.

– Буду считать это утвердительным ответом, – говорю я и мгновенно отпускаю палец.

В своей предыдущей воспитательной речи я забыл упомянуть, что если вы внезапно и полностью ослабите вышеупомянутый нажим, то возникающий в результате прилив крови к области, подвергшейся воздействию указанного нажима, вызовет дополнительный дискомфорт, причем настолько сильный, что известны случаи, когда некоторые субъекты моментально теряли сознание. Преимущество этого очевидно: в тот момент, когда эффект проявляется, вы даже не прикасаетесь к ним.

Как я уже отмечал ранее, братья Мухи находятся в исключительно хорошей физической форме, поэтому они лишь немного шатаются. Однако братьям, как и мне, ясно: какое-то время им будет крайне трудно двигать руками с любой степенью скорости или силы, как, например, в драке. Это, конечно, возымело изначально желаемый эффект: то есть заметно обуздало их ранее агрессивное и развязное поведение.

– Что тут происходит? – рявкает капрал, врываясь в нашу маленькую группу.

Я с невинным видом моргаю и беспомощно пожимаю плечами, как будто он окружной прокурор на перекрестном допросе.

– Мы только что обсуждали логические преимущества положительного социального поведения перед антисоциальным в групповой ситуации.

– Вот как? Вы двое, это правда?

Мухи пытаются подражать мне и пожимают плечами, но, не выполнив этот жест до конца, вздрагивают и вынуждены прибегнуть к кивкам.

Капрал пару секунд подозрительно смотрит на нас, затем поворачивается к остальной группе.

– Хорошо, всем выстроиться в две шеренги! – кричит он, скверно подражая сержанту. – Нам пора идти на занятия!

– Правильно ли наши подопечные отреагировали на прикладную логику? – бормочет Нунцио, становясь рядом со мной.

– Безусловно, – киваю я. – Более того, сдается мне, они усвоили ее всего за один урок. Мне непонятно, почему ты вечно твердишь, мол, нынешняя молодежь учится медленно.

Нунцио закатывает глаза и притворно замахивается на меня.

– Может, нам стоит начать называть тебя «Мухобойка», – ухмыляется он.

Среди новобранцев послышались смешки, и я начинаю малость нервничать, ибо по опыту в Синдикате знаю, с какой легкостью после какого-нибудь глупого инцидента к вам может прилипнуть дурацкое прозвище. К счастью, капрал избавил меня от необходимости менять тему, поскольку выбрал именно этот момент, чтобы начать орать и махать руками, собирая нас для следующего раунда тренировок.

– Давай, дружище, – говорю я, нанося по его руке удар, который был заметно сильнее, чем тот, который он нанес мне. – Нам нужно научиться быть эффективными бойцами.