Меня всегда интересовала психология, потому что моя мама работала школьным психологом. Я часто слушала, как она использовала те или иные терапевтические техники в работе с учениками и задумывалась над тем, что хотела бы изучить действие этих техник, и, возможно, изобрести свою. Теперь я знаю, что все исследования заключаются в поиске себя. Сама того не осознавая, я встала на путь исследований, чтобы разобраться в важном вопросе: как обеспечить детям нормальное детство, если у родителя его не было? И каждый важный шаг, который я делала – например, делая выбор, какие дети были бы мне интересны в консультировании, в каких медучреждениях я бы хотела работать, у каких исследователей и профессоров я бы хотела учиться – все это я делала, пытаясь ответить на этот вопрос.

Впервые я узнала о ПТСР в студенчестве. Я помню, как подняла руку во время лекции и спросила профессора:

– Простите, это случается только с ветеранами Вьетнама?

Он ответил:

– Ну, нет, посттравматическое стрессовое расстройство может быть результатом любого переживания, когда вы чувствовали, что были близки к смерти, или были свидетелем смерти.

Именно тогда я поняла: «О, оказывается у меня именно это». В то время ПТСР не было исследовано так тщательно. Теперь я знаю, что существует гораздо больше причин, вызывающих ПТСР, помимо смерти, хотя то определение профессора идеально подошло мне.

Вот тогда-то я и обратилась за помощью по поводу своего состояния. Я пошла в университетский психологический центр, и их консультант проходил подготовку по «новому странному методу» (насколько я помню, она так это описывала). Меня лечили при помощи очень ранней формы десенсибилизации и переработки движений глаз (ДПДГ), когда она просто называлась десенсибилизацией; тогда еще не было достаточно исследований для ПДГ. Это действительно помогло мне улучшить состояние, потому что позволило мне вернуться в прошлое, исследовать его более глубоко и отделить физические ощущения от визуальных воспоминаний. Более того, эта техника позволила мне более полно ощутить свое тело, понять, что происходило во время флэшбэка, и осознать, что было на самом деле.

Даже та терапевт, которая проводила лечение от ПТСР, не решалась поставить мне этот диагноз. Помню, я спросила ее об этом, и она сказала:

– Вы просто слишком продуктивна. Люди с посттравматическим стрессовым расстройством – это не отличники, которые всегда заняты, учатся по двум специальностям и работают полный рабочий день. У вас был травмирующий опыт, и нужны навыки, чтобы вам стало легче, вот и все.

Конечно, теперь мы знаем, что признаки гиперфункционирования часто идут рука об руку с ПТСР; на самом деле, существует множество очень продуктивных, но вместе с тем очень травмированных людей. Иногда травма учит нас быть более независимыми, продуктивными и мотивированными, чем все остальные. Но за этой продуктивностью и суетой скрывается много боли.

Я называю такой образ жизни «плавающей уткой». На первый взгляд, утка кажется безмятежной, когда она плывет по воде; но в то же время утиные лапки безостановочно гребут. Она прилагает огромные усилия, чтобы казаться идеальной на поверхности. Я была той самой уткой – внешне я выглядела идеально. Согласно определению успеха по Фрейду – любить и работать – я была совершенна. Но на самом деле мои ноги бешено «крутили педали», чтобы никто не смог заподозрить, что я сумасшедшая.

Узнали ли вы себя в тех самых очень продуктивных, гиперфункционирующих людях? Удивляются ли окружающие тому, как много вы можете сделать за один раз? вы когда-нибудь задавали себе вопрос, как же можно быть таким травмированным, если вы такой умелый и способный?

Поняв, что такое ПТСР, я научилась определять, когда выпадала из реальности. Я также узнала много о себе и о том, что научилась диссоциации, а именно: отключаться от происходящего и уходить так глубоко в себя, что кажется, будто тебя нет в этом мире. Именно по этой причине я получала отличные оценки в школе, несмотря на то, что все это время жила с травмой потери, а затем и с травмирующим событием, связанным со смертью отца. Именно по этой причине во время учебы на бакалавриате (который я закончила за два года, а не за четыре) я вышла замуж, родила первого ребенка, а затем сразу поступила не просто в магистратуру, а на одну из самых престижных программ в стране. Даже сегодня я могу оказаться в самой сложной ситуации, и буду спокойна как удав. Но воспитывать детей таким образом нельзя.

Я начала догадываться, что мое ПТСР повлияло на то, как воспитываю своих детей, когда моей старшей дочери исполнилось пять лет (возможно, это не случайно, ведь в мои пять лет начал болеть мой отец). Я уже училась в аспирантуре и сотрудничала с Сэнди Макклоури, блестящим специалистом по детскому развитию и по-настоящему мудрой женщиной в отношении воспитания детей. Я была по-настоящему счастлива работать над нашими совместными исследованиями. У меня было много дел и дома, и на работе.

Это было утро, когда моя дочь должна была впервые пойти в детский сад. Я проделала все необходимые ритуалы «первый раз в детский сад»: собрала ей рюкзак, сфотографировала на память, проводила до автобуса. Когда она садилась в него, я крикнула ей вслед:

– Хорошего дня. Даст бог, увидимся позже.

И тогда я подумала: «А если Бог не захочет, я ее больше не увижу». Я вошла в дом, и у меня случился приступ паники. Я замерла, села за кухонный стол. Я должна была отвести своих мальчиков-близнецов к няне. Мне нужно было сесть в автобус, добраться до работы и передать Сэнди очень важные документы с данными. Тем не менее, я продолжала сидеть за кухонным столом, застыв на месте. Я была в совершенно подавленном состоянии, в приступе паники. Я едва могла говорить. И я тихо сказала мужу:

– Напиши офис-менеджеру в Нью-Йоркский университет, что я не приду. Я заболела. Отвези детей к няне.

И я буквально весь день просидела, не двигаясь, за кухонным столом, пока приступ паники не прошел. Помню, я подумала: «Это нелепо. Мне нужно встать. Пойду-ка я приготовлю себе чашечку кофе. По крайней мере, если я дома, надо что-нибудь постирать».

У меня в голове как будто было два «я». Одна из них умоляла: «Вставай. Сделай что-нибудь. Начни наконец двигаться». А другая говорила: «Оставайся на месте». А потом это прошло, внезапно я почувствовала себя хорошо.

Но я знала, что глубоко в моей душе что-то не так. Именно тогда я поняла, что то, с чем имею дело, влияет на воспитание моих детей. А потом я поставила точку; решила больше не вспоминать об этом инциденте. Для меня это было слишком тяжело.

Много лет спустя, когда моему второму сыну было около десяти, он сказал мне, что ему не нравится, когда «я незаметно для себя ухожу в себя». К тому времени я думала, что уже давно справилась со своими флэшбеками. Его слова пробудили в моей памяти критику школьной подруги, которая много лет назад сказала нечто очень похожее. Я поняла, что больше не смогу целенаправленно уходить в себя: передо мной стояла реальная проблема, которую нужно решить. Но что я могла с этим сделать? Я знала, что диссоциация – это не есть хорошо, но я также понимала, что это моя стратегия преодоления травмирующих событий. По ощущениям было так, будто сын говорил мне, что, несмотря на мой рост в метр пятьдесят, жизнь была бы лучше, если бы я была ростом метр восемьдесят и могла доставать до всего, что лежит на верхней полке. Я думала, что ничего не могу с этим поделать. Должна ли я была снова прожить тот день и прочувствовать все заново? Точно нет, это было бы невыносимо.

Оставила ли ваша травма психологические шрамы, такие как панические атаки, сильная тревожность или бессонница, которые мешали повседневной жизни раньше и в настоящее влияют на воспитание ваших детей? Научила ли травма определенным навыкам преодоления трудностей, таким как диссоциация, которые мешают вам поддерживать желаемые отношения с детьми?

Некоторое время спустя я проводила предписанные судом занятия по воспитанию детей в рамках своей стажировки на аспирантуре. Данные занятия были рассчитаны для родителей, чьи дети проявляли деструктивное поведение. Идея данной программы была очень прогрессивной: вместо того, чтобы криминализировать детей и их проблемы, лучше научить их родителей инструментами, которые помогут детям понять свои эмоции, приводящие к плохому поведению. Родители с занятий были из разных социально-экономических групп, и это не был тот типаж родителей, которые жестоко обращались со своими детьми. Поэтому я была удивлена, когда в середине первого урока одна женщина подняла руку и спросила:

– Откуда мне знать, что такое нормальное воспитание? Я знаю, что у меня не было нормального детства, которое показывают по телевизору. Как я могу дать своим детям стабильное детство, когда в моей жизни сплошной хаос?

В тот момент я захотела отказаться от участия в этой программе. Я спросила у собравшихся:

– Сколько человек в этом зале чувствуют то же самое? Потому что мне это тоже знакомо.

Я огляделась: подняли руки все. И тогда мы начали делиться своими историями: травля, социальная изоляция, жестокое обращение, родители, отбывавшие наказание в местах заключения, токсичная обстановка дома. Никто из родителей не понимал, что за многими проблемами в воспитании кроются их личные душевные травмы. На самом деле, несмотря на то, что у каждого был свой травмирующий опыт, родительство приводило к похожему ощущению растерянности, незащищенности и безнадежности.

Я полностью понимала это состояние. Воспитание детей было для меня очередным пунктом в списке дел. Я была мастером своего дела, хорошо рассказываю сказки, умею играть с детьми, но играя со своими детьми, я не чувствовала той глубокой связи, которой мне бы хотелось – больше казалось, что я играю со своим пациентом в клинике. Я организованно готовилась к ужину, приему ванны и отходу ко сну, но я не была настоящим родителем. Я выглядела спокойной, но не поддерживала связь. Сейчас я вижу себя в те годы как утку на поверхности воды, внешне выглядящую спокойной, но вместе с тем скрывающую хаос.

Вскоре после того занятия я приняла решение, что буду специализироваться на терапии, основанной на информированности о психологических травмах, чтобы сосредоточиться на консультировании как родителей, так и детей. Я осознала, что навыки совладания, которые я использовала, чтобы справиться со своей собственной травмой, мешали моему родительству: для этого я проделала работу по принятию и переосмыслению травмировавших меня событий.

Последнее предложение может показаться ерундой, но на полное восстановление у меня ушло более десяти лет интенсивной терапии, саморефлексии и ведения дневника. Это было похоже на тренировку в фильмах про Рокки – где он превращался из неудачника, объекта травли, потерявшего форму человека в победителя, чемпиона и героя. Проходить эти изменения сравнимо с настоящей пыткой, и в процессе вы не знаете, какой будет отдача, и будет ли она вообще. вы просто знаете, что это путь, который должны пройти.

Я часто говорю своим клиентам, что воспитание детей – это зеркало, карта и мотиватор, которые справиться с травмой. То, как я общалась со своими детьми, было похоже на зеркало, которое позволяло мне увидеть, как травма повлияла на меня. Изучение того, как стать лучшим родителем, стало для меня и моих детей картой, указывающей путь к здоровым отношениям. А непосредственно воспитание детей стало для меня мотивацией преодолеть дискомфорт, связанный с травмой, и освоить новые навыки и привычки ради моих детей.

Я поняла, что мне нужно преодолеть свое «выпадание из реальности», чтобы больше помогать своей семье. Теперь я могу быть включенной в момент, когда мои дети начинают капризничать или мой стресс начинает усиливаться. Я разобралась с инструментами преодоления стресса, которые помогают лично мне, и поняла, что если уменьшу свой уровень стресса до того, как мои дети вернутся домой из школы, то он никогда не достигнет критической точки. Я научилась определять скрытые мотивы своего поведения и способы того, как именно собираюсь взаимодействовать с каждым из своих детей по отдельности, чтобы все могли ощущать надежную привязанность. Я научилась качественному общению со своими детьми. И самое главное, я научилась избавляться от стыда и вины за все подряд и не воспитываю своих детей так, как воспитывали меня.

Несмотря на то, что у меня все еще бывают флэшбеки, я знаю свои триггеры, могу распознать их появление и убедиться, что они не влияют на мою коммуникацию с детьми. Больше всего я горжусь тем, что теперь могу быть родителем в соответствии со своими ценностями; у меня глубокие, значимые отношения со всеми своими детьми, и я смогла помочь тысячам родителей достигнуть того же.