Аурон Макинтайр. Хорошо, господа. Есть еще пара тем, которые, как я думаю, Ник упомянул. Мы уже обсудили либерализм, этнические и социальные различия, а также, как я понимаю, универсальный гуманизм. Вы также затрагивали возможность углубиться в природу времени или ангелов. Так что обе эти темы будут довольно необычными. Думаю, я просто дам вам слово, чтобы вы выбрали, какой аспект одной из этих тем вы хотели бы исследовать. Мистер Лэнд?

Ник Лэнд. На самом деле, если я могу вмешаться, думаю, это будет, скорее, переходная тема. Потому что, как я заметил, мы на самом деле не слишком спорили друг с другом, так что, возможно, есть что-то более спорное. А именно – одна из вещей, с которой у меня больше всего проблем в вашем анализе современности, нашего положения и либерализма – это ваша идентификация того, что вы называете картезианским субъектом. Потому что, на мой взгляд, этот, так сказать, палеолиберальный, англосаксонский субъект почти противоположен картезианскому субъекту.

Если взять, к примеру, ИИ: модель искусственного интеллекта сверху вниз – это было контролируемо, это было картезианским. А модель машинного обучения, я бы сказал, является почти либеральной, децентрализованной.

Картезианская модель – французская, картезианское социальное проектирование – сверху вниз, это совершенно не «пустая вершина», понимаете? Поэтому я весьма неохотно принимаю такое описание как точное определение проблемы с субъектом, о котором вы говорите.

Мне кажется, что, возможно, доминирующий субъект глобальной либеральной гегемонии стал более картезианским – это крайне вероятно. Но я считаю, что сама либеральная тенденция, которая привела нас к нынешнему положению, находилась в конкуренции с картезианской моделью субъектности и, по крайней мере в своем представлении, превзошла эту картезианскую модель.

Александр Дугин. Если рассматривать шотландскую философию «здравого смысла» Рейда, Фергюсона, в чем-то Юма, это была своего рода индивидуалистическая рациональность. Разум, или, точнее, «здравый смысл», «общий разум» – это не что-то полностью индивидуальное, оно должно соответствовать чему-то общему.

Я думаю, есть два подхода. Универсалистский подход французского континентального рационализма и гораздо более индивидуалистический подход шотландского и британского индивидуализма. На мой взгляд, они приходят более или менее к одному и тому же, потому что априори должно существовать нечто общее, к чему можно прийти, исходя из собственного индивидуального рационального опыта. Отсюда концепция «здравого смысла» Адама Фергюсона и отцов – основателей США – это плюралистическое понимание чего-то общего, чего-то универсального.

Вы конструируете нечто общее, исходя из различных – иногда расходящихся – точек зрения, или навязываете это как картезианский субъект сверху вниз, как во французской традиции. Но, на мой взгляд, проблема заключается в рациональном субъекте как таковом, который закрыт сверху, и когда вы пытаетесь спасти ситуацию, предлагая множественность исходных точек, плюрализм субъектов, претендующих на что-то общее, я считаю, что вы все равно не избежите той же логики «Собора», который я предпочитаю называть «Республика».

Чтобы решить проблему открытости, я думаю, нужно начать с понимания человека и открыть рациональность чему-то, что превосходит рациональность, не через дедукцию или индукцию. В обоих случаях – будь то строго картезианский субъект или подход «здравого смысла» – мы все равно обречены на замкнутую территорию. Нам нужно открыть человека на его вершине, найти способ, чтобы рациональность была направлена на дорациональную реальность. Это элемент, который феноменологи, прежде всего Брентано, называли «активным интеллектом».

Внутри нас есть что-то дорациональное – это открытость, это апофатическое измерение, которое не может быть сведено ни к уникальной картезианской рациональности, ни к множественности субъективных индивидуалистических рациональностей, как в шотландской версии философии «здравого смысла».

На мой взгляд, эту проблему можно решить, только открыв человеческий разум чему-то большему, чем и человек, и разум. И это создаст реальное измерение свободы. И это создаст совершенно иной доступ к организации общества. Это будет «пустой вершиной», но в другом понимании. Картезианский субъект и его строгое и узкое понимание, я с вами согласен, гораздо ближе к континентальной философии. Но, на мой взгляд, индивидуалистическая множественность разумов проблему не решает.