В марте 1985 года на высший пост в КПСС был избран Михаил Сергеевич Горбачев, которому суждено было оказаться последним Генеральным секретарем, а также первым и последним Президентом СССР.

Горбачев начал преобразования в стране, получившие название «перестройка».

– Как идет перестройка?

– Стремительно. Даже Красная площадь превращена в аэропорт Шереметьево-3.

В этом анекдоте запечатлелся скандальный эпизод с приземлением на Красной площади немецкого пилота-любителя Матиаса Руста.

У перестройки есть два варианта. Первый – реалистический: инопланетяне прилетят и помогут решить проблемы, стоящие перед страной. Второй – фантастический: мы всё сделаем сами.

Сейчас в стране три главных юмориста: Райкин-отец, Райкин-сын и Райкин муж.

Да, Михаил Горбачев решил перестроить и образ жизни советского руководителя, представляя свою супругу Раису Максимовну как первую леди по американскому образцу. Это народу очень не понравилось. Посыпались анекдоты про «Райкиного мужа» и про то, как «мы же тебя без Райки-то и не узнали!».

Заходит Горбачев в баню. Все моющиеся отпрянули в сторону, прикрылись шайками.

– Да что вы, товарищи? Это же я, Михаил Сергеевич, такой же мужик, как и вы!

– Как, а Раиса Максимовна разве не с вами?

Став во главе СССР, Горбачев решил, что настала пора решать главные проблемы. Одной из них был алкоголизм – потребление спиртного было массовым, согласно статистике, в среднем на душу советского населения приходилось 11 литров крепких напитков, 19 литров вина и 23 литра пива за год. Во время первой своей начальственной поездки в Ленинград в мае 1985 года Горбачев на встрече с народными массами рассказал им об антиалкогольных планах. Это не была самая первая советская антиалкогольная кампания, они устраивались с интервалом в 10–20 лет: 1918 (еще РСФСР), 1929, 1958, 1972. Горбачевская оказалась самой недавней и запоминающейся.

Через границу СССР летят навстречу друг другу два воробья.

– Откуда летишь, приятель?

– Из Америки. Говорят, у вас перестройка, гласность. Охота почирикать с вашими воробьями. А ты куда?

– А я к вам. Я уже вволю начирикался – теперь бы поклевать чего-нибудь…

7 мая 1985 года Советом Министров СССР было принято знаменитое постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения», опубликованное во всех советских периодических изданиях.

Стоит большая очередь в винный магазин во время антиалкогольной кампании. В конце очереди один мужик говорит: «Ну, достало меня так жить, пойду в Кремль и убью этого Горбачева!»

И пошел, через некоторое время возвращается, его мужики спрашивают: «Ну как, убил?» – «Не-е, там очередь еще больше!»

1985-й, едет Горбачев по Москве, смотрит – стоит огроменная очередь. Выходит из машины, глядь – а очередь-то в винный.

Горбачев:

– Что? Очередь в винный?! Алкоголики! Тунеядцы! Гнать и еще раз гнать!!!

Тут из очереди выходит дедок:

– Да гоним, Михал Сергеич, гоним, но ведь сухенького-то иногда хочется…

Вариант этого анекдота гласил:

– Коммунисты в очереди есть?

– Есть!

– Гнать надо!

– Так сахара тоже нет!

В официальную моду входили (вернее, принудительно вводились) безалкогольные свадьбы, на многих свадьбах вино и водку укрывали под столом или переливали в чайники и посуду из-под безалкогольных напитков. Маскируясь, пили в скверах и парках, в подъездах (тогда они не были снабжены кодовыми замками) и в поездах, в гостях и дома.

Товарищ Сухов идет по пустыне. Смотрит – Горбачев зарыт по самое горло в песок.

– Пить, пи-и-и-ть! – просит Михаил Сергеевич.

Сухов посмотрел на часы и строго говорит:

– У нас порядок един для всех – пить дают только с двух часов.

В ходе антиалкогольной кампании Горбачев получает телеграмму из Сибири: «Срочно пришлите двадцать эшелонов водки. Народ протрезвел – спрашивает, куда девали царя-батюшку».

Поскольку Постановление ЦК предусматривало «ежегодное сокращение объемов производства водки и ликероводочных изделий, а к 1988 году полностью прекратить выпуск плодово-ягодных вин», то во многих местах СССР были массово вырублены виноградники.

Антиалкогольная кампания вызвала негодование не только у постоянных потребителей спиртного, но и у тех, кто обычно покупал бутылку вина лишь время от времени – на день рождения, дружескую встречу или Новый год. Эти люди очень некомфортно себя чувствовали, оказавшись перед необходимостью стоять в гигантских очередях за спиртным. «Остановка „Винный магазин“. Следующая остановка „Середина очереди“», – объявлял водитель автобуса в еще одном известном анекдоте тех лет.

Вскоре Горбачева прозвали «минеральный секретарь» и «лимонадный Джо», а также – «сокин сын» и «генсок». Ему было суждено оказаться последним лидером Советского Союза.

– Я ничего не трогал! – сказал Горбачев. – Оно само развалилось!

При Горбачеве начали появляться первые предприниматели, поскольку это было официально разрешено. Впрочем, к этому времени немалая часть советских людей, а также учившихся здесь студентов из разных стран, уже волей-неволей начали делать свой бизнес.

Гази Масри (уроженец Ливана, учившийся в СССР в 1980-х годах) – специально для этой книги:

Было непростым то время, когда Россия переходила из социалистической экономики в свободную, или капиталистическую, потому что все происходило так быстро и, казалось, без подготовки государственных организаций, регулирующих переход и наблюдающих за выполнением правил, и без подготовки самого народа, так как во время СССР не было таких понятий, как частный бизнес или бизнесмены, а таких людей называли спекулянтами, а это было криминалом или даже оскорблением личности.

Я не скрываю, что долгое время занимался спекуляцией косметикой и спортивной обувью и спортивными костюмами. Например, в общежитии был парень знакомый, и все время покупал что-то, но и спорил, чтобы подешевле. И когда я ему скидку делал, опять просил подешевле. У него с деньгами было плохо, ясно. Но один раз он увидел кроссовки и целый месяц – каждый день! – примерял и просил еще скидку. И, когда получил стипендию, пришел купить, а у меня только одна пара осталась, но разные размеры, так за границей перепутали. Я ему продал, ничего не говоря, и, так как он примерял раньше, он был уверен, что нормальный размер.

Он взял, побежал в комнату свою, а вечерком прибежал ко мне и жалуется, что разные размеры. И я сказал: больше нет, это была последняя пара, и ты взял ниже цены на 50 %, так что носи на здоровье. Но он пошел и продал другому парню чуть подороже, и тот парень продал еще одному, и тот третий покупатель не нашел, кто бы у него купил, так как в общежитии все знали, и он взял, положил кроссовки в здоровенный пакет импортный с надписью «Адидас» и поехал на Тверской, где был такой базар: купи-продай быстро, пока патруля нет. После перестройки появился этот базар, небольшой, на Тверской, где стояли женщины пожилые, а за ними ребята, им передавали то, что продали пожилые. Стояли молодые несовершеннолетние девушки тоже, но это чтобы милиция не забирала.

Он там продал кроссовки и заработал две цены. И потом этот парень пришел в общежитие отмечать, как он избавился от кроссовок разного размера и заработал на этом. Рассказывал всем, и собрались все участники сделки от первого продавца до последнего покупателя – смеяться и пить пиво «Жигулевское», которое продавалось в бутылках стеклянных в одном кафе «Синичка» недалеко от общежития у метро «Авиамоторная». Там директор знала нас, и ей дарили колготки, чтобы она всегда давала без очереди ящик пива за деньги, конечно, 20 коп. – бутылка «Жигули» и 22 или 25 – «Московское». Бутылка водки – 10 руб., а у таксиста ночью – 20 или 25 руб., пиво – 50 копеек или рубль, и летом предпочитали пиво.

Я жил в комнате один, так что мог уговорить тех, кто хотел поселиться ко мне жить, переехать в другое место. Но и затраты были большие: то на гулянки, то на кафе и рестораны, хотя их и мало было и всегда очереди. Но я находил общий язык со швейцарами и попадал в любое место в любое время. И тогда начала возникать идея войти в сферу ресторанов и бизнеса, вместо того чтобы торговать вещами и открывать то тахту, то софу. Когда заходили знакомые спекулянты, которые снабжали такие базары, как на Тверской, они смеялись: если просили кроссовки, я поднимал тахту, а если просили костюм, раскрывал софу. И если косметика, то в шкафу на верхних полках. И так все было года два, пока в 1989 году моя знакомая спекулянтка не познакомила меня с бизнесменом, заинтересованным в открытии ресторана.

У него хорошая машина, «Волга» черная, и водитель. И у него офис на Беговой, что-то вроде спортивного клуба, и кабинет его как у буржуа. И я начал думать, что он честный, проверенный человек, иначе службы и милиция не разрешали бы всю эту роскошь и показуху гласно на всех глазах.

Я не должен доверять этому человеку, но он же был советский. У нас было впечатление, что люди СССР все честные и добрые, не обманут. Например, продавцы в магазинах советовали, какое мясо лучше, какой помидор свежий, какая рубашка или костюм хорошего качества, и объясняли всё. А у нас не так, потому что продавец хочет все продать, ему лишь бы продать, и никогда не скажет о недостатках или некачественном товаре, который перед ним на прилавке или на полке. Кстати, до сих пор в России продавцы правду говорят, и эта честность – особенность России. Плюс к тому, у нас было впечатление, что нехорошие люди либо под наблюдением, либо им не разрешают работать так гласно. И на самом деле не было тогда организации, с кем было можно советоваться и проверять людей или документы, собственность или другое.

Этот бизнесмен Григорий обещал помещение в центре, чтобы сделать совместное предприятие, такое, как у него на Арбате недавно открылось. И кстати, я посетил его ресторан, и это классно было. И, видимо, все «шишки» там обедали. Там всегда были лица, непонятные тогда для меня, накачанные и высокие. Чуть позже я понял, что это охрана – но бандитская.

Через две недели отправили мне адрес. Я посмотрел и дал добро, нашел дизайнера и бригаду. Сделали дизайн, искали материалы, и все было очень трудно. Надо было или взятку дать директору магазина стройматериалов, или найти выход на завод и договориться на производство маленького количества, как это было с тарелками и чашками с логотипом.

Работа шла, уже залили пол мраморной крошкой и начали белую работу. Заказали оборудование кухни и бара из-за границы на большой итальянской фирме. И я пришел туда по адресу, смотрю – «шкаф» стоит, запрещает заходить, и я не могу ему доказать, что это арендуемое мной помещение. Позвонил Георгию, тот сказал, что он всё решит и сообщит. Так прошло два месяца, и я отказался от оборудования, штраф оплатил. Оказывается, какие-то бандиты забрали помещение, так как оно не принадлежит Георгию, и он подделал документы, чтобы со мной подписать договор. Так первая попытка открыться провалилась.

Прошло где-то два года, и мы случайно познакомились с другом – заместителем директора завода, у которого столовая не работала уже год. Он был готов сдать ее нам в аренду, и мы попросили организовать встречу с директорами, чтобы быть уверенными в их согласии, а также с инженерами. Потом мы познакомились с отделением милиции, которое подтвердило, что всё правильно, и мы открыли ресторан. Это был второй восточно-арабский ресторан в Москве, а может, и в России. Он назывался «Аштарь», что значит «богиня любви». Там, конечно, были проблемы с ингредиентами, но всё здесь было, хотя всё время просили, чтобы оттуда привозили даже приправы, и это делали через пассажирские самолеты. Потом ввели программу восточных танцев, и это было как чудо в Москве или в России. Через два года это вошло в моду, и начали открывать рестораны с восточными танцами. Везде надо было заказывать места, чтобы попасть. Это несколько лет продолжалось, а сейчас, много лет спустя, это уже не так интересно, тем более что другое поколение, другие представления и большинство уже видели это за границей и в арабских странах.

В бурные годы с 1988 по 1990 рынок жил своей жизнью, а отношение людей к импортным вещам было особенным. Сколько раз я снимал с себя свитер, чтобы продать его, потому что он был итальянский и кому-то приглянулся! Помню, как однажды, когда я шел от метро к общежитию, меня догнали двое парней, загоревшихся желанием купить мою кожаную куртку. Я сказал: «Пойдемте в общежитие, там не так холодно, у дверей сниму и продам». И так было постоянно: то ручка, то часы, то еще что-нибудь. Это говорит о том, что рынок был голоден, но у людей всегда находились деньги, и они были готовы платить за удовольствие, никогда не прося ничего даром. Даже кто-то из моих однокурсников, когда мы вместе ходили в прачечную, где стирка стоила копейки, всегда делился: доставал 20 копеек и отдавал их мне. Восточные люди удивлялись, замечая, что русский человек обладает гордостью не меньшей, чем араб или кто-либо другой. И даже в домах, когда мы были в гостях, нас всегда щедро угощали. Этому всегда завидовали наши друзья, жившие в Европе. Мы говорили: «Вот она, советская, русская душа». И с тех пор так и осталось: никакие переходные процессы не смогли испортить щедрость, доброту и любовь к миру российского человека.

В 1988 г. я достал видеомагнитофон советский, конечно, через спекулянтов – я заплатил 4000 руб., а он стоил официально 1200. И такое нельзя было держать в комнате в общежитии.

Да, видеомагнитофоны в СССР производились, но их было крайне сложно приобрести легально. «Электроника ВМ-12» – советский видеогигант. Это был первый и самый массовый советский бытовой видеомагнитофон формата VHS. Его производство началось в 1984 году, и он был практически полной копией японского Panasonic NV-2000 образца 1975 года. Производство было налажено на нескольких заводах (в Воронеже, Ленинграде, Новгороде, Саратове) по принципу производственной кооперации.

Цена была запредельной – 1200 рублей (при средней зарплате инженера в 150–200 рублей). Интересно, что себестоимость аппарата изначально была выше розничной цены, и производство дотировалось государством.

Даже к концу 1980-х годов свободно купить «Электронику ВМ-12» в магазине было практически невозможно. Он был жутким дефицитом и часто распределялся «по блату» или через специальные ордера.

Позже появились другие модели (например, «Электроника ВМ-18», «ВМ-32»), но их качество часто было низким. Продавцы отмечали, что до 50 % аппаратов сразу уходили в брак и возвращались на завод.

С распадом СССР организованное производство собственных видеомагнитофонов фактически прекратилось. Заводы пытались налаживать сборку из иностранных комплектующих (например, были модели «Samsung-Электроника»), но это был уже закат эпохи.

Приобретение видеомагнитофона было событием невероятной важности. Его либо «доставали» по огромной цене с рук у спекулянтов, либо получали по большому блату, либо привозили из-за границы (челноки, моряки). Легально и свободно купить его в магазине было почти нереально.

А видеокассеты было очень сложно достать, тем более с американскими фильмами, и я достал у фарцовщиков. Каждый день собирались у меня в комнате все близкие знакомые из общежития и смотрели фильм. Иногда кто-то приглашал родственника или друга и очень просил меня пустить их. В назначенный день они приходили с подарками – колбаса или шоколад, квас или пиво.

На фарцовщиков, которые торговали дефицитными товарами (например, импортной одеждой, электроникой, косметикой), активно «охотились» бандиты. У них отнимали деньги, часы, одежду и другие ценности под предлогом «защиты» или просто силой. Каждая группа приобрела название своего района – люберецкие, тамбовские, солнцевские…

Иностранцы (особенно студенты и туристы) были легкой добычей из-за их относительной беззащитности и наличия валюты или дефицитных товаров. Банды притворялись сотрудниками КГБ или милиции, чтобы грабить их. Например, в 1979 году в Москве действовала банда, которая использовала студентку-приманку для знакомства с иностранцами в валютных барах. Затем сообщники в форме «КГБ» останавливали такси, отнимали документы и деньги. Подобные схемы продолжались и в конце 1980-х.

Общежития, где жили иностранцы или иногородние, часто посещались бандитами. Они требовали плату за «защиту» или угрожали расправой.

Банды часто копировали западные мафиозные структуры, но с местной спецификой. Они носили черные кожаные куртки, темные рубашки и золотые цепи – символы «новых русских» – и толстые браслеты золотые. А «бригадиры» носили коричневые или малиновые куртки и, конечно, самые толстые цепочки и браслеты, кольца с одним крупным камнем.

Бандиты использовали не только насилие, но и психологическое давление. Могли прийти к предпринимателю на чай с тортом, не угрожая прямо, но вызывая страх до такой степени, что жертва добровольно соглашалась платить.

Милиция и КГБ часто реагировали медленно или были коррумпированы. В Москве милиция иногда игнорировала нападения на иностранцев или даже участвовала в погромах. Общество же относилось к бандитам двойственно: некоторые видели в них «борцов со спекулянтами», другие – угрозу. К началу 1990-х бандитизм перерос в полноценную организованную преступность, его деятели ушли либо в криминал, либо в легальный бизнес. Период 1988–1990 гг. стал переходным от уличного бандитизма к системной организованной преступности. Банды вымогателей не только грабили фарцовщиков и иностранцев, но и заложили основы будущих ОПГ, которые доминировали в 1990-е. Их методы – от психологического давления до силового контроля – отражали криминализацию общества.

Распад СССР был не только политическим и экономическим – он был и криминальным. И банды эпохи заката социализма стали теми самыми могильщиками, которые подготовили почву для лихих 90-х.

В моих отношениях с местными бандитами я считался «своим» среди иностранцев и всех проживающих в общежитии. Мои друзья и приятели из советских были боксеры и бойцы, профессионально занимавшиеся спортом. Да и председатели студсовета были тоже из них. Следовательно, коменданты общежития и вахтеры – все доносили информацию мне, так как я дарил кому-то джинсы, кому-то спортивные костюмы, с кем-то гулял по кафе и ресторанам. Мы дружили.

Все бандиты, что приходили охотиться на иностранцев, сначала спрашивали у советских проживающих про свою цель перед тем, как «наезжать». Думаю, эти бандиты ходили по местам, где кого-то знали, и поэтому, когда обо мне спрашивали, я был в «красной линии» – под защитой моих друзей из общежития.

В те времена самым рискованным делом была продажа валюты на черном рынке. Но мне как-то было не страшно, так как на черном рынке курс был в 8 раз выгоднее, чем во Внешторгбанке или в «Березке». Я продавал, собирал валюту у тех, кому было надо, – рынок сбыта был организован.

Иногда я попадал под «заманку»: приходили какие-то люди и предлагали большой курс. Я связывался с ними, но в последний момент почему-то понимал, что меня хотят «кинуть». Они как-то показывали сумму, а потом давали бумаги или ксерокопию рублей. Не знаю, может, у меня шестое чувство срабатывало в последнее мгновение каждой операции. Некоторые знакомые иностранцы попадали на их удочку, хотя я их и предупреждал. Но жадность пересиливала бдительность. Меня же часто мои советские друзья предупреждали и рассказывали про «кидал» и их методы. Возможно, это меня и спасло.

Я продавал валюту, джинсы, косметику, спортивные костюмы, и, слава богу, не было случая воровства, потому что «кидалы» боялись моих друзей-спортсменов из общежития.

Один раз, уже на пятом курсе, я вытаскивал две электропилы из багажника такси. Неподалеку стоял преподаватель научного коммунизма, он же заведующий кафедрой. Ранее я с ним часто спорил о коммунизме, особенно о пятилетке, недостатках планирования и критиковал на лекциях коммунистическую систему: недостатки планирования и оплаты труда. Он раздражался от моей наглости и смелости в критике и разных вопросах.

Короче, он спросил, зачем мне электропилы советского производства. Я ответил, что они здесь очень дешевые, я покупаю их и фонарики с электрической зарядкой в большом количестве, везу к себе домой, продаю и зарабатываю деньги. А он сказал: «Ах ты спекулянт!» Я говорю: «Я зарабатываю на жизнь и на своих любимых женщин». А он в ответ: «Ладно, увидимся».

Я думал – конец, он не допустит меня до экзамена, а это был самый главный экзамен, без него не допустят к диплому. Через месяц я пришел на экзамен. Там была комиссия: два преподавателя вместе с ним. Я взял билет и сел на последнюю парту. Стал искать шпаргалки по-наглому, шарил по ящикам – я думал, он поставит «двойку» и я повторю курс, чтобы не уезжать, потому что был закон: иностранец должен защититься и уехать в свою страну. А я не хотел покидать СССР.

Он видел, что я ищу в столах и копаюсь в шпаргалках, ждал полчаса и вызвал отвечать. Я сказал: «Не готов». А он в ответ: «Ты всегда готов, давай сюда». Я сел напротив них, и он представил меня комиссии как спекулянта, рассказал ту историю и сказал: «То, что по билету, нас не интересует. Расскажи про свою спекуляцию, как зарабатываешь». И я рассказывал 45 минут обо всех товарах, что везу из СССР туда и что привожу сюда, сколько зарабатываю, и снова изложил свою критику экономической системы.

Вышел и с удовольствием ждал «двойку» – чтобы не писать диплом и не уезжать из СССР, хотя у меня всего одна «двойка» была. На пересдаче я получил «четверку». Лектор сказал: «Не будь пересдачи, я бы поставил тебе „пять“». В коридоре, после того как он вызвал группу, он говорит мне: «Четыре». Я протестовал: «Хочу два!» А один член комиссии ответил: «Ты умный, разбираешься в экономических системах. Достоин „четверки“. Не будь спекулянтом – поставили бы „пять“».

Всё можно было продавать, даже самые низкокачественные товары, произведенные в странах третьего мира. Но ближе к 90-м годам клиенты стали требовать указывать европейского производителя. Для нас это было легко, так как можно было привезти отдельно наклейки с надписями Made in France или Made in Italy, приклеить их на обувь или одежду и поднять цены в два раза. И люди покупали.

Помню, когда привозили майки из Китая без надписи о производителе по 20 центов – никто не хотел их брать. Тогда привозили надписи Reebok, Nike и Adidas, вышивали их в ателье, отдавая за каждую вышивку по 10 центов, а потом продавали майку уже по 10 долларов. Приезжих покупателей из других республик обмануть было легко, а москвичей – трудно. Они проверяли всё: как сшито, искали мелкие дефекты.

На местах продажи стояли либо пенсионеры, либо несовершеннолетние, чтобы милиция не задерживала. Молодые торгаши и бандиты следили издалека.

Были смешные и тяжелые времена перехода. Но всегда резкий переход от одной системы к другой причиняет вред обществу и государству. И всегда находятся эксплуататоры этих переходов, которые наживают деньги или власть.