Особая «мистика» света, которой были увлечены импрессионисты и неоимпрессионисты, может быть связана не только с восторгами перед светом Солнца или электричества, но также с изменениями представлений о материи, оказавших влияние на рубеже столетий на многих ученых и деятелей культуры. В новых взглядах на материю особое место принадлежало открытиям в области радиоактивности, инфракрасных и ультрафиолетовых лучей. Именно эти научные открытия и новые сферы исследования «жизни материи» Ларионов рассматривал как «официальную» основу лучизма: «Чисто официально Лучизм исходит из следующих положений … Учение об излучаемости. Радиоактивные лучи. Ультрафиолетовые лучи»328.
В России открытия новых свойств материи, проявляющиеся в разного рода излучениях, были хорошо известны и по научным публикациям, и по массовой научно-популярной прессе. Лучистая материя рассматривалась с самых разных позиций. В. Оствальд видел в ней «особое сочетание электрической и магнитной энергии»329. «Лучистая энергия оказывается еще свободнее от материи», – подчеркивал он330. «Энергетическое воззрение», утверждавшееся ученым, предполагало «замену понятия материи понятием комплекса известных энергий»331. «Понятием энергии, – писал Оствальд, – исчерпывается положительно все, что мы обозначаем словом „внешний мир“»332. Мир энергии, обнаруживающийся для глаза в разнообразных эффектах электричества, интересовал Н. Гончарову, посвятившую несколько работ этой теме («Электрическая люстра», «Электрическая лампа», «Динамо-машина» – все 1913). В произведениях Гончаровой представлены не сами излучения, а аппараты, в тех или иных формах отсылающие к новым свойствам материи, улавливающие ее «тонкую материальность». Лучистская живопись предлагала иной подход.
Другая материя, которую «видит»/воображает в пустом пространстве и представляет с помощью цвета и линий художник, – одна из центральных идей лучизма. По сравнению с неоимпрессионистической живописью лучизм предлагает более радикальную версию «жизни материи», максимально приближенную к границам человеческой восприимчивости. Научный контекст, который Ларионов неуклонно подчеркивал в своих текстах о лучизме, дает основания посмотреть на лучизм с точки зрения радикальных концепций материи его времени. Я остановлюсь подробнее на идеях Г. Лебона, создавшего в те годы одну из самых ярких интеллектуальных фантазий на тему «жизни материи»333. Его труды были хорошо известны в России, и очевидные следы знакомства с ними встречаются у разных деятелей русского авангарда от Кульбина до Матюшина. Материя и энергия для Лебона представляют единство:
Сила и материя суть две различные формы одной и той же сущности. Материя представляет собою устойчивую форму intra-атомной энергии, теплота, свет, электричество и т. д. – неустойчивые формы той же энергии334.
Материя, как считает Лебон, обладает свойством «постоянного лучеиспускания, источником которого она является»:
Если бы чувствительность фотографической пластинки не была так ограничена, она могла бы в глубокую ночь воспроизводить образ тел, благодаря их собственному лучеиспусканию. Только благодаря тому, что наш глаз не чувствителен для большей части световых волн, мы не видим лучевого сияния, которым окружено тело335.
Одна из центральных и самых впечатляющих идей Г. Лебона – смертность материи: «Материя, когда-то считавшаяся неразрушимой, медленно рассеивается путем постоянного распада самих атомов ее составляющих»336. Радиоактивные излучения – это и есть процесс распада, диссоциации материи. В той или иной степени вся материя радиоактивна, любое тело испускает лучи, и значит – вся материя находится в процессе исчезновения, диссоциации. Лебон пишет:
Большинство сил природы, электричество и особенно солнечная теплота обязано своим происхождением intra-атомной энергии, освобождающейся во время распада материи337.
Свет в теории Лебона есть порождение диссоциации материи и сам выступает как сила распыления:
…некоторые лучи света легко диссоциируют внешние части любого тела338… Так как свет, электричество и большинство известных сил вытекают из дематериализации материи, то отсюда следует, что тело, испускающее лучи, теряет благодаря этому лучеиспусканию часть своей массы; если б тело было в состоянии излучить всю свою энергию, оно целиком рассеялось бы в эфире339.
В лучистской живописи Ларионов уже не создает оптический мир игры лучей света между красочной материей и глазом, как это делали неоимпрессионисты. Он не пытается использовать сами световые лучи как инструмент для живописи (опыты живописи на экране с помощью кинопроектора)340. Наконец, он не идет вслед за научными экспериментами, когда исследователи пытались получить с помощью лучей те или иные изображения341. Ларионов ставит другую задачу – изобразить сам процесс излучения. Сами лучи. Другую материю в чистом виде342. Точнее – процесс распада, диссоциации материи343.
Концепция Лебона была хорошо известна в России, пересказывалась во множестве статей и породила широкую дискуссию. С ней был знаком Кульбин, включивший в одно из своих выступлений характерный параграф: «…вместо погибших законов вечности материи, вечность энергии»344. О концепции Г. Лебона спорили в те годы ученые и богословы345. Это была одна из самых впечатляющих и тревожных концепций нового состояния мира. Ларионов, поставивший в центр лучизма серию новых феноменов – радиоактивные и ультрафиолетовые излучения, – едва ли мог пройти мимо теории, столь возбуждавшей умы его современников.
Один из авторов, рассуждавших в начале столетия о новых свойствах лучистой материи, вслед за Лебоном задавался вопросом: «Не есть ли процесс, совершающийся в радиоактивных телах, общ для всех тел, не находится ли всякое вещество в состоянии разрушения?» И однозначно отвечал на него: «Упомянутый вопрос можно считать решенным в положительном смысле»346. Диссоциация материи, обнаруживающая себя в радиоактивных излучениях, но также присущая в той или иной мере всем телам, рассматривалась как очевидное подтверждение смертности материи. Сконструированный человеческой мыслью научно обоснованный «апокалипсис», предвещающий неизбежную диссоциацию материи, вписывался в общую напряженную и тревожную атмосферу времени. В текстах Г. Лебона апокалиптические интонации – постоянный рефрен:
Тела, подобные урану или радию, переживают состояние старости, в которое прийдут однажды все тела и в которое уже некоторые тела нашего мира вступают, ибо вся материя слегка радиоактивна. Достаточно, чтобы разложение стало довольно общим и резким, и произойдет взрыв мира347.
В этом контексте лучистская живопись, воссоздающая невидимые лучи «в межпредметном пространстве», т. е. тот самый процесс диссоциации материи, продолжает – или, точнее, доводит до крайней точки – линию «смертной», «пробегающей» материи, которая была задана в ранних неоимпрессионистических произведениях Ларионова.
Процессы диссоциации материи у Ларионова можно отметить не только в собственно лучистских работах, но и в разомкнутых, проницаемых образах человека, возникающих в его творчестве одновременно с беспредметными лучистскими вещами. В портрете В. Татлина (1913) человеческое тело составлено из множества пересекающихся под разными углами, дробящихся световых плоскостей, развеществляющих его, превращающих телесную материю в прозрачную призму, преломляющую свет (ил. 12 на вкладке). В иллюстрациях для футуристических книг пучки лучей («Дама за столиком» из кн. А. Крученых и В. Хлебникова «Мирсконца», 1912) или лучи-росчерки («Женщина в шляпе», из кн. А. Крученых «Помада», 1913) почти полностью заменяют человеческие тела. Эта развеществляющая энергия лучизма чувствовалась уже современной критикой. Я. Тугендхольд писал в 1913 году про увиденные на выставке «Мишень» лучистые полотна Ларионова:
Тут уже не мифотворчество, а физика <…> Французские пуантилисты во имя реальности разложили цвета природы на основные цвета спектра; московским правдоискателям этого показалось мало, и они хотят свести всю природу к «пересечению лучей», к «цветной пыли». Неоимпрессионизм – дематериализация мира, но что такое неоимпрессионизм в сравнении с тем окончательным, последним и радикальным развеществлением мира, которое грезится Ларионову!348
Женщина в шляпе. М. Ларионов. Из книги: Крученых А. Помада. М., 1913
Фантастическая живописная ткань лучизма, по сути дела, воспроизводит смерть материи, ее распад и исчезновение. Это в буквальном смысле слова беспредметная живопись, так как на холсте мы видим лишь действие сил диссоциации – лучистую материю. В то же время лучистская живопись – это умозрительное, научно-апокалиптическое созидание новой, «тонкой» материи. Материалистический апокалипсис, разворачивающийся в сценах рассеяния, исчезновения, но также и преображения, обновления материи, контуры которого можно узнать в лучистских вещах Ларионова, трудно назвать умышленной конструкцией художника. Апокалиптические интонации – скорее дополнительные смыслы его работ, возникающие при соотнесении с научным контекстом, внутри или рядом с которым создавались ларионовские произведения и теории.
Контекст нового научного знания, меняющего привычные представления о мире, был тревожащим и одновременно воодушевляющим источником, который провоцировал многих художников на поиск нового языка, новых образов. Выход к беспредметности часто был связан с потрясением от развернувшегося пред человеком непривычного, трансформированного мира материи. В. Кандинский писал о таких впечатлениях от открытия разложения атома, «исчезновения материи»:
Оно отозвалось во мне подобно внезапному разрушению всего мира. Внезапно рухнули толстые своды. Все стало неверным, шатким, мягким. Я бы не удивился, если бы камень поднялся на воздух и растворился в нем349.
Движение к беспредметности у Кандинского идет через явные отсылки к апокалиптической образности. В его мире новой материи откровенно присутствуют знаки конца времен. У Ларионова – только отдельные оговорки отсылают напрямую к истории диссоциации материи. Так, в статье «Лучизм» 1936 года он замечает:
…излучаемость всех родов имеет в виду Rayonisme: радиоактивность, излучение мысли человеческой. Потому что расходование нашего мозга, его разложение (гниение) есть его лучеиспускание, его радиоактивность350.
Неожиданный отзвук этих апокалиптических тем на другом, условно говоря, полюсе культурного ландшафта возникает в записанном М. Горьким разговоре с А. Блоком. М. Горький, представлявший себе «мир как непрерывный процесс диссоциации материи»351, в 1919 году нарисовал своему собеседнику такую картину:
Материя, распадаясь, постоянно выделяет такие виды энергии, как свет, электромагнитные волны, волны Герца и так далее, сюда же, конечно, относятся явления радиоактивности. Мысль – результат диссоциации атомов мозга, мозг создается из элементов «мертвой», неорганической материи. В мозговом веществе человека эта материя непрерывно превращается в психическую энергию. Я разрешаю себе думать, что когда-то вся «материя», поглощенная человеком, претворится мозгом его в единую энергию – психическую. Она в себе самой найдет гармонию и замрет в самосозерцании – в созерцании скрытых в ней, безгранично разнообразных творческих возможностей352.
Увлечение русского авангарда мировым веществом, жизнью материи и ее трансформациями, «разложение готовых образов природы на заключенные в них отличительные свойства мировой материи» порой непроизвольно включало научно-апокалиптический подтекст смерти и созидания новой материи во многие начинания художников. Для Ларионова исходным пунктом в этом движении был его неоимпрессионистический период. Финальным аккордом в этом путешествии стал лучизм.
«Другая материя» лучизма не имеет формы и подрывает привычные стереотипы пространства. Это – нечто, ускользающее и от чувственного, и от интеллигибельного постижения: невозможное место рождения живописи из мирового вещества. Промежуток между хаосом и зарождением космоса, бытием и небытием. Лучизм пытается ухватить то ли процесс рождения, то ли процесс смерти живописи: гипотетический момент, описанный в фантазиях Горького, когда живописная материя «в себе самой найдет гармонию и замрет в самосозерцании – в созерцании скрытых в ней, безгранично разнообразных творческих возможностей». Станет «живописью самодовлеющей».