— Принеси ножницы или нож! — повторила Илларита.

Младший служка замер, но спорить не посмел и поспешил исчезнуть за дверью, ненадолго оставив леди одну.

Тени от умирающих свечей прыгали по стенам, отбрасывая высоко в сумрак причудливые силуэты — искривлённые лица, переплетённые ветви, несуразные фигуры то ли людей, то ли зверей. Сквозняк завывал по аркам, и временами Лари казалось, будто в полумраке она видит призрачные лица.

Аромат воска смешивался с сыростью стен. Алтарный камень под ладонями был холоден, хоть и хранил в себе эхо множества горячих молитв. За окнами слышался негромкий шелест ветра, и в стёкла стучали сухие листья.

Духи молчали, словно ждали, когда она решится. Словно взвешивали: «Достойна ли она ответа?»

Миновала минута, быть может, целая вечность, и служка, наконец, вернулся. Он молча протянул девушке ножницы. Руки Иллариты дрожали, когда она их принимала — не миниатюрные, какими пользуются белошвейки, а тяжёлые, с длинными острыми лезвиями, какими обычно режут ткань для плащей или кожу для переплёта книг.

Она шагнула к алтарю и, торопясь, пока решимость её не оставила, распустила волосы, отделила одну прядь и отхватила её у самых корней. И сразу же разжала пальцы, позволяя волосам упасть на алтарный камень.

Служка — безмолвный свидетель — даже не шелохнулся.

Теперь ей предстояло самое сложное — нанести себе рану. Илларита приложила лезвие ножниц к ладони и, зажмурившись, с силой провела по коже.

Ладонь тут же перечеркнула узкая полоса, быстро наливающаяся кровью, и леди сдавленно зашипела от боли, прижав пострадавшую конечность к груди. Но уже через пару мгновений она сумела подавить порыв и простёрла руку над алтарём, позволяя крови свободно стекать на камень.

— Вот мой дар, — прошептала. — Ради правды, пусть даже она будет страшной!

Серебряное пламя алтарной свечи дрогнуло и погасло. Храм накрыла вязкая тишина, и она отчётливо услышала шёпот:

— Этого мало. Пары капель недостаточно, Илларита. Ты просишь много, а отдаёшь так мало! На кону твоя жизнь, судьба рода и всех, кто под его защитой — расплата должна соответствовать. Ты готова отдать всё?

По спине девушки пробежал холод, сердце отчаянно застучало, будто пустилось в пляс. И она заплакала — молча, позволяя слезам катиться по щекам и падать на алтарь, смешиваясь там с каплями крови.

— Всё? — прошептала Ларита.

— Отдай всё, — раздалось во мраке, — и ты получишь то, чего жаждет твоё сердце!

— Вы не только дадите ответ, но и научите, как сберечь свою жизнь и графство?

— Торг неуместен, дитя, — прошелестело под сводами храма, — но мы прощаем тебе эту дерзость. Ведь часть вины лежит и на нас — мы дали своё благословение на слияние двух родов!

В горле пересохло. Она смотрела на ножницы в своих пальцах, смотрела на кровь, что уже начала подсыхать, смотрела в темень над головой, где маячили едва различимые лица предков. И понимала, что у неё нет выхода.

— Мама, — выдохнула Илларита, — если ты меня слышишь… Помоги мне не бояться.

А затем сразу — пока не передумала — собрала волосы, быстро заплела их и с трудом перерезала косу у основания.

Голова сразу стала легче, будто сбросила тяжёлое покрывало, а вот на сердце, наоборот, навалилась тяжесть — острая и глухая, как от потери близкого.

Но она напомнила себе, ради чего эта жертва.

Положив волосы на алтарь, Ларита снова взялась за ножницы. И уже не зажмуриваясь, с силой провела ими по своему запястью.

Руку обожгла боль, и кровь хлынула уже не каплями, а струёй — горячая, живая.

— Заберите… всё, — с трудом выговорила Илларита, стараясь держать руку прямо над камнем, — только дайте ответ! А если ответа нет и иначе спасти Сафир невозможно, то заберите мою жизнь в уплату за графство. Нельзя, чтобы Виллем им завладел, он недостоин, он только разрушает!

В этот миг её ноги подкосились, и она навалилась на алтарь, уткнувшись в него лбом.

Последняя надежда, последний крик души — лишь бы её не бросили одну, лишь бы хоть кто-то ответил.

А кровь продолжала течь, собираясь в озерцо.

Илларита дрожала — то ли от боли, то ли от холода. Голова гудела, дыхание стало тяжёлым. Она шептала, словно молитву: — Возьмите всё… только помогите… только избавьте…

Но внезапно, когда перед глазами уже поплыли чёрные круги, холодные невидимые пальцы легли ей на рану. Это было странное прикосновение — острое, как лёд, и ласковое, как материнская ладонь.

Два удара сердца, и рана затянулась, а боль ушла.

Перед Илларитой на мгновение вспыхнули призрачные лики — силуэты предков, тени женщин и мужчин. Голоса зазвучали в темноте, перекатываясь эхом:

— Мы приняли твои дары, Илларита… Мы видим, что ты по-настоящему готова отдать всё ради наследия предков. Но умирать тебе рано — наш род не должен прерваться! Твои волосы и кровь — не цена за свободу, а доказательство решимости. Живи. Твоё время ещё не пришло. Мы ошиблись с этим браком, мы исправим. Но тебе придётся самой выполнить условие!

Внезапно и кровь, и волосы — она не поняла, как это произошло — исчезли с поверхности камня, будто их там вообще никогда не было.

И алтарь снова стал безупречно чистым.

В этот же миг тьма снова сгустилась, и сквозь шепот невидимых духов, отчётливо прозвучало:

— Вспомни клятву! Единственный ключ — слова, которые произнёс супруг.

— Он сказал, — забормотала Илларита, напрягая память, — он поклялся, что… не причинит мне вреда ни словом, ни делом, ни бездействием, ни через другого человека. И отпустит сразу, едва только возьмёт в руки кулон Милитты.

Она произнесла это раз, другой, мучительно пытаясь найти подсказку или зерно истины.

Перед глазами вспыхнули картины: поездка в коляске, огненные головки жарков, обрыв, бьющий в лицо ветер и глаза Виллема, когда он, показав на висящий на ветке кулон, произнёс:

— Ты должна искупить свою вину! Твоим наказанием станут три года покорности и тишины. Как только это дерево дорастёт до края, я заберу кулон Милли, и отпущу тебя.

— Всё-таки, три года, — прошептала Илларита. — Если сильно повезёт, то два. Но Дедея не станет столько ждать! Как только я признаю ребёнка, то стану не нужна… С учётом её срока, у меня не больше девяти месяцев: полгода беременности и ещё три, в течение которых новорождённого придётся прятать, чтобы никто не усомнился в законности его рождения.

— У тебя нет даже трёх дней, не то что трёх лет, — прозвучало в храме. — Уже послезавтра герцог будет здесь. Он заберёт тебя с собой, и ты больше никогда сюда не вернёшься.

— Но герцог обещал мне месяц! — воскликнула она. — А прошло всего…

«Он приедет послезавтра, — прошелестело снова. — Тебе придётся уехать с ним!»

— Только два дня! — простонала она, стискивая руки. — Даже меньше, ведь Виллем не будет ждать вечера, приедет к полудню. А если отправится в путь затемно, то будет в графстве ещё раньше.

И через пару секунд взмолилась:

— Помогите мне, подскажите! Я не понимаю, что должна сделать!

— Иди к обрыву, — промолвила темнота под куполом храма. — Конец там же, где и начало. Повторяй слова клятвы его светлости — в них ответ и твоё спасение!

Тут же мрак оттянулся к стенам, и в храме снова стало светло и тихо.

— Леди, — нерешительно вымолвил служка, бросив короткий взгляд на коротко остриженные волосы Иллариты, — духи ушли. И вам тоже надо идти…

И она, накрыв голову капюшоном плаща, покинула родовой храм.

«Обрыв, клятва, конец там же, где начало», — бормотала графиня про себя, пока шла к замку.

И когда до входа оставалось несколько шагов, Илларита вдруг замерла и, развернувшись, отправилась в противоположную сторону.

К конюшне.

День приближался к полудню, если идти пешком, то до места она доберётся часа через три-четыре. А если там придётся задержаться, если она не сразу найдёт ответ, то возвращаться придётся и вовсе в темноте.

«Поеду верхом!» — решила Ларита.

Правда, на ней надето обычное платье, а не костюм для верховых прогулок. Но выбирать не приходится — времени и так мало!

Она поманила конюха, попросив его:

— Кромви, оседлай Незабудку, только седло возьми мужское.

— Леди, неужели вы позволите мужчине ездить на вашей любимой лошади? — удивился тот.

— Нет, Кромви, я поеду на ней сама. У меня нет времени на переодевания, поэтому мужское седло. Хочу погулять до ужина.

— Слушаюсь, леди, — растерянно пробормотал конюх и отправился готовить Незабудку.

Через десять минут он вывел кобылу из конюшни и остановился, не зная, как быть дальше — по идее надо позвать ещё кого-то, кто поможет леди сесть в седло, пока он держит лошадь.

Но ещё один свидетель Лари был не нужен.

— Подведи её к тому пеньку, — попросила она конюха. — Набрось поводья ей на шею и придержи за уздцы, пока я не сяду.

И не успел Кромви моргнуть, как девушка ступила на пенёк, а потом птичкой вспорхнула на спину кобылы, подобрала повод и аккуратно расправила юбку и плащ, полностью прикрывая свои ноги.

— Пожалуйста, не рассказывай никому, что я уехала — вот так, — она улыбнулась. — Иногда так хочется вспомнить детство! Хотя бы на час или два.

После чего Илларита толкнула пятками Незабудку, пуская лошадь крупной рысью.

Через час с небольшим кобыла остановилась на опушке леса. В том самом месте, где дорога ненадолго выходила на открытое пространство.

Позади темнел лес, ласково шелестя листьями, и мелькали оранжевые огоньки жарков.

Впереди — голая серая скала, где дорога делала роковой поворот.

Лари спешилась и, оставив лошадь под защитой леса, шагнула на открытое место. Ветер тут же проник под капюшон, взъерошив остатки её волос, кинул в лицо дорожную пыль и унёсся прочь.

Она сделала шаг. Второй. Пятый.

Пока перед ней не оказался край скалы, за которым находился обрыв — глубокий и холодный, как чужая тайна.

Опустившись на колени, она осторожно заглянула вниз — увы! — если за прошедшие дни деревце и подросло, то совсем незаметно. Злосчастный кулон по-прежнему висел на ветке, чуть покачиваясь на ветру.

Илларита прошептала:

— Виллем сказал: «Перед духами предков клянусь, что не причиню вреда своей жене, леди Илларите, графине де Сафир, герцогине де Эмер — ни словом, ни делом, ни бездействием, ни через другого человека. И отпущу её сразу, как только кулон Милитты окажется у меня в руках».

Через секунду она добавила:

— А ещё он говорил — не духам, а мне: «Как только я заберу кулон Милли, ты станешь свободна от всех обязательств передо мной».

Снова налетел порыв ветра — стянул с её головы капюшон, дёрнул за полы плаща и опять бросил в лицо пригоршню песка и сухих листьев.

— Перед духами предков клянусь…, - снова забормотала она, изо всех сил стараясь поймать ускользающую отгадку.

Но стоило ей дойти до слов — «Как только я заберу кулон Милли…» — как новое завихрение ощутимо толкнуло её в спину.

Охнув, Илларита отползла от края подальше и задумалась.

Ветер стих, даже деревья перестали раскачиваться.

— Неужели? — пробормотала она. — А ну-ка…

И стоило добраться до последней фразы, и воздух, собравшись в ветровой жгут, чуть не столкнул её с обрыва вниз.

— Как же я сразу не заметила! — воскликнула Лари. — В клятве нет условия, что герцог возьмёт кулон только тогда, когда дерево вырастет! Нет временных ограничений и рамок! Смысл не в сроке, а в действии — кулон должен оказаться в его руках! Через час, через год или пять — не важно.

Она вспомнила, как духи пообещали: «Мы исправим ошибку, мы снимем с тебя ненужное! Но найти ответ и выполнить условие ты должна сама…»

— Я должна придумать, как уже завтра поднять украшение наверх, — прошептала Ларита, будто боясь, что её кто-нибудь подслушает. — И тогда клятва Виллема освободит меня от всех перед ним обязательств, а духи аннулируют брак!

Девушка медленно поднялась на ноги и впервые за долгое время посмотрела вниз без страха.

«Мне нужны самые крепкие, самые прочные верёвки! И крючок из стали…»

Ларита вернулась к Незабудке, села на лошадь и погнала её галопом к замку.

Теперь она знала, что делать.