Обратно в замок она летела так, будто за ней гнались все духи разом.

Незабудка чувствовала настроение хозяйки и шла резво, почти не сбавляя шага, только ушами прядала туда-сюда, словно спрашивала: «Куда спешим, что стряслось?»

— Домой, милая, домой, — бормотала Илларита, вцепившись в повод. — Надо успеть, пока не стемнело.

В голове крутилось одно: верёвки, крюк, верёвки, крюк...

Как их взять, чтобы не привлечь лишнего внимания?

Конюшня.

Там есть сбруя, есть верёвки, которыми привязывают лошадей, есть упряжь. И крючья — те, на которые вешают тяжёлые сёдла, уздечки, попоны.

Она завела Незабудку в стойло сама, не дожидаясь Кромви. Сама обтёрла лошадь, расседлала и накинула ей на спину попону. Руки дрожали, путались в пряжках, но она справилась.

— Потерпи, девочка, — прошептала лошади в тёплую шею. — Через час тебя накормят и напоят. А завтра… завтра ты снова отвезёшь меня туда. Может быть, последний раз.

И отправилась в маленькую каморку рядом с конюшней, где хранилась упряжь. Ларита сразу подошла к стене, на которой висели мотки верёвок. Пальцы скользили по туго скрученным моткам — толстые, тонкие, пеньковые, льняные. Какие крепче? Какие выдержат, если ветер рванёт или если она оступится?

«Не думай об этом. Не смей думать!»

Она выбрала два самых длинных и прочных мотка — таких, какими привязывают лошадей в поле.

Подходящий крюк нашёлся поблизости — небольшой, железный и… намертво вбитый в стену для сёдел.

Придётся выдирать. Илларита ухватилась за него и дёрнула раз, другой. Крюк не поддавался.

Тогда она упёрлась ногой в стену, рванула изо всех сил. И вместе с крюком полетела на пол, больно ударившись спиной о деревянную колоду.

В руках ржавое железо, в глазах — слёзы от обиды и боли.

Но крюк — вот он. Добыла!

Она замерла, прислушиваясь.

Тихо.

Только ветер шуршит соломой во дворе, да где-то вдалеке перекликаются слуги.

Илларита сунула крюк за пояс, верёвки перекинула через плечо и выскользнула из каморки так же тихо, как вошла.

В замок пробиралась, прячась за кустами и деревьями сада — через чёрный ход.

Верёвки жгли плечо, крюк больно впивался в бок через платье, но она шла, кусая губы, чтобы не разреветься от усталости и нервного напряжения.

В комнату влетела и замерла: сидя у стола и подложив руки под голову, спала горничная.

«Меня хватились... Искали..., - пронеслось в голове. — Отец?!»

Она машинально коснулась головы — короткие прядки торчат в разные стороны, щекочут шею, лезут в глаза.

«Что я скажу папе? Он же сразу увидит! Он же...»

Сердце ухнуло куда-то вниз, к самому седлу.

Но тут же она одёрнула себя: « Придумаю. Я всегда придумывала. Скажу, что... что...»

И придумала.

Она разбудила девушку прикосновением.

— Всё хорошо, я вернулась. Гуляла дольше, чем думала. Прости, что заставила волноваться.

Горничная вскочила, сонно хлопая глазами:

— Леди! Ваш батюшка уже три раза спрашивали! Мы обыскались!

— Я сейчас спущусь. Иди и скажи, что я у себя, переодеваюсь к ужину.

Служанка выскользнула за дверь, а Илларита прижалась лбом к холодному косяку.

«Три раза спрашивал. Папа волнуется. А я тут...»

Она посмотрела на верёвки, которые второпях запихнула под кровать, на крюк, спрятанный в рукаве.

— Прости, папа, — шепнула в пустоту. — Завтра всё закончится. Или я буду свободна, или...

Граф Олав ждал её в малой гостиной. Он сидел в кресле с книгой в руках, но не читал — смотрел на дверь.

И как только Илларита переступила порог, поднялся навстречу.

— Лари! — в голосе столько облегчения, что у неё сердце сжалось. — Ну наконец-то! Я уж думал посылать людей на поиски или самому седлать коня.

— Папа, прости, — она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой к груди, чувствуя, как сильно колотится его сердце. — Я не хотела, чтобы ты волновался. Просто... гуляла. Дышала воздухом. Соскучилась по нашим лесам.

— Гуляла? — он отстранил её, заглядывая в лицо. — Весь день? Без провожатых? И твои волосы?! — он отступил на шаг, вглядываясь. — Лари, что с твоими волосами?!

Илларита прикусила губу.

«Сейчас. Сейчас самое главное — не заплакать, не выдать себя. Смотри ему в глаза, говори спокойно, он должен поверить».

— Ой, папа, — она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла беззаботной. — Это такая глупая история... Я и сама не знаю, смеяться или плакать.

— Тебя кто-то обидел? Этот... - граф нахмурился ещё сильнее.

Она поняла — хотел сказать про герцога.

— Нет-нет! — поспешно заверила она. — Что ты! Просто... Помнишь, в детстве ты рассказывал нам про держи-дерево? Я думала, это сказки, а оно вон где растёт — в лесу, у самой дороги, где мы с Милли...

Она запнулась на имени сестры, и отец вздрогнул.

— Я захотела набрать жарков, — продолжила тише. — Сама не знаю зачем. Ноги понесли. А потом засмотрелась и не заметила, как коса зацепилась за ветки. Да так, что не распутать. Дёрнулась — больно, не пускает. Ещё дёрнулась — ещё больнее. А вокруг никого, помощи просить не у кого. И тогда я...

— Ты отрезала косу? — догадался граф.

— Мне пришлось, — она развела руками. — Хорошо, у меня с собой ножик был — помнишь, ты подарил мне маленький, на совершеннолетие? Сказал: «В дороге пригодится». Вот он и пригодился.

Она говорила и смотрела на отца, боясь, что он не поверит, что увидит в её глазах ложь.

Но граф вдруг улыбнулся.

— Глупая моя девочка, — он притянул её к себе, обнял, погладил по коротким, торчащим в разные стороны волосам. — Испугалась?

— Ещё как, — прошептала она в его камзол, чувствуя, как отступает напряжение. — Думала, останусь там до утра, пока ты меня не хватишься и не отправишь слуг на поиски. А тут ещё ветер, обрыв рядом, страшно...

— Ничего, — он отстранился, заглянул в лицо, и в глазах его стояла такая нежность, что у Иллариты защипало в носу. — Волосы отрастут. Главное, что ты цела, что не пострадала. А причёска...

Граф усмехнулся.

— Носить тебе теперь чепец, пока не отрастишь. Или парик. Надо наказать горничным, чтобы они поискали в маминых вещах — у неё был, кажется, светло-русый.

— Парик? — растерялась Илларита.

— А почему нет? Всё лучше, чем собирать сочувствующие взгляды, — он взял её за руку, повёл вглубь дома. — Ты, наверное, проголодалась? А я только тебя и ждал, за стол не садился.

Ужин тянулся бесконечно.

Отец говорил о каких-то пустяках — о новом коне, о том, что сливы в этом году уродились на редкость сладкие, о соседях, которые до сих пор не могли смириться с тем, что герцог Виллем стал супругом наследницы графства Сафир.

Илларита кивала, улыбалась, подкладывала отцу самые вкусные кусочки, а сама считала минуты.

— Ты какая-то бледная, дочка, — вдруг сказал граф, внимательно вглядываясь в её лицо. — Не приболела?

— Устала немного, — не задумываясь, соврала она.

И с досадой подумала, что изрядно в этом поднаторела.

— Воздух тут... другой.

Отец согласно кивнул, и она мысленно выдохнула.

«Прости, папа. Прости, что вру. Но если я скажу правду, ты умрёшь от горя или отправишься к герцогу, и он тебя не пощадит. А мне нужно, чтобы ты жил».

Ночью она долго не спала.

Лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове завтрашний день. Раз за разом, шаг за шагом.

Привязать верёвку к дереву. Обвязаться. Закрепить крюк. Лечь на живот. Дотянуться.

«А если не дотянусь? Если ветер снова сбросит? Если я сорвусь?»

Она зажмурилась, прогоняя страхи.

«Если сорвусь — верёвка удержит. Я же привяжусь. Я умная, я всё продумала».

Заполночь провалилась в тяжёлый, липкий сон.

Дневное Око ещё не взошло, когда Лари уже выбралась из постели.

Оделась в самое простое платье — серое, неприметное, чтобы издали не разглядели. Поверх накинула плащ с капюшоном.

Верёвки — под плащ, крюк — в карман.

В конюшне было холодно и тихо. Незабудка всхрапнула, узнавая хозяйку.

— Тш-ш-ш, девочка, — Ларита гладила её по морде, успокаивая.

Седлать пришлось самой — конюх спал, и будить его она не рискнула.

Руки дрожали, пальцы не слушались, но она справилась. Затем вывела кобылу во двор, вскочила в седло — и вперёд, пока замок спит.

На опушке её встретил ветер. Он хлестал по лицу, забивался под плащ, норовя сдернуть капюшон.

— Я не боюсь тебя, — шепнула Илларита, спешиваясь. — Ты мне не страшен.

Врала, конечно.

Страшен. Но отступать некуда.

Она привязала Незабудку подальше, там, где ветер не так злобствует, и пошла к обрыву.

Выбрала дерево — покрепче, потолще, из тех, что росли почти у самого края, и примотала к нему одну из верёвок. Потом взяла второй её конец и, помедлив мгновение, обвязала вокруг талии.

Дёрнула, проверяя.

Держит.

Ко второй прикрепила крюк. Тяжёлый, ржавый, он болтался в воздухе, так и норовя ударить по ногам.

— Ну, помогите мне, — прошептала Илларита, обращаясь неизвестно к кому — то ли к духам, то ли к ветру, то ли к погибшей сестре. — Пожалуйста. Я должна.

Она легла на живот у самого края обрыва. Земля оказалась холодной, каменистой, пахла пылью. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Ларита вытянула вперёд руку с верёвкой, размотав её настолько, насколько хватило длины.

Крюк качнулся и повис над пропастью.

Внизу блестел кулон. Она видела его — яркую точку, которая то вспыхивала, то исчезала, когда ветер раскачивал ветку.

— Ещё чуть-чуть, — прошептала она, подползая к самому краю.

Камешек сорвался из-под локтя и ухнул вниз. Долго летел, стуча по скалам, и наконец, булькнул в воду.

«Если я сорвусь, то верёвка меня удержит, — повторила она как заклинание. — Я привязалась. Всё будет хорошо».

Выдохнув, Илларита опустила ниже.

Ниже.

Ещё ниже.

А потом медленно стала тянуть вверх, стараясь, чтобы крючок прошёл по цепочке.

Вот он уже почти у цели — ветка качается, кулон сверкает, цепочка блестит...

Она затаила дыхание, боясь, что рука дрогнет. И этот миг ветер налетел с такой силой, что девушку едва не сдуло с обрыва.

Верёвка выскользнула из пальцев, и крюк с глухим стуком ударился о скалу.

И через несколько мгновений послышался характерный «бульк»!

— Нет! — выдохнула она. — У меня нет времени снова возвращаться, нет времени искать новый крючок… Потом, все уже проснулись.

Она застонала.

— И почему я, привязав себя, не догадалась привязать к дереву и вторую верёвку?

Ветер стих на мгновение, будто прислушиваясь.

Или усмехаясь.

— Я не сдамся, — прошептала она в каменистую крошку. — Буду пробовать снова и снова. Пока не получится.

Новый порыв ударил в спину, подтолкнув её в сторону обрыва.

— Да что же ты делаешь?! — крикнула она, подняв голову к небу. — Я тебе ничего плохого не сделала!

Ветер завыл в ответ, рванул ворот платья, растрепал короткие волосы, обжёг щёки холодом.

Илларита уткнулась лицом в холодную землю и зажмурилась, чтобы не видеть, как далеко внизу качается проклятое украшение.

В этот миг ветер закрутился так, будто разозлился не на шутку. Налетел стеной, ударил в грудь, в лицо, вышибая дыхание.

Илларита не удержалась.

Земля ушла из-под локтей, колен, и она полетела вниз.

Крик вырвался сам — тонкий, звериный, отчаянный. Она падала, а время будто растянулось, превращая каждое мгновение в вечность.

Скала пронеслась перед глазами — серая, шершавая, с острыми выступами.

Первый удар пришёлся в плечо.

Боль вспыхнула такая, что потемнело в глазах. Её развернуло, швырнуло о камень, и рёбра противно хрустнули, отозвавшись жгучей вспышкой где-то внутри.

Колено — об острый выступ. Нога онемела сразу, будто не её.

Илларита ещё падала, ещё цеплялась пальцами за воздух, за скалу, за жизнь...

И вдруг — рывок.

Верёвка натянулась, впилась в талию, пережав дыхание. Девушку мотнуло в сторону, со всего маху приложило спиной о камень и…

И падение остановилось.

Она висела над пропастью, раскачиваясь, как тряпичная кукла.

Воздух не шёл в лёгкие — верёвка сползла выше, передавив грудь, рёбра горели огнём, перед глазами плыли красные круги.

— Дыши... - прошептала она сама себе. — Дыши, дура, иначе... иначе...

Вдох получился со всхлипом, с болью, но лёгкие наполнились воздухом.

Она висела.

— Живая, — выдохнула вслух.

И рассмеялась — истерично, заходясь кашлем от боли в рёбрах.

Смех оборвался резко.

Потому что до неё донёсся звук, от которого сердце провалилось куда-то вниз, в реку, на самое дно.

Треск!

Илларита задрала голову — наверху, там, где верёвка была перекинута через край обрыва, она увидела, как пеньковые волокна медленно, но неотвратимо расползаются в стороны.

— Нет... Нет-нет-нет! — вскрикнула, будто крик мог остановить неизбежное.

Верёвка лопнула.

И девушка снова полетела вниз.

На этот раз закричать не получилось. Воздух просто не успел войти в лёгкие. Всё, что она видела — серая стена, несущаяся мимо, да где-то внизу сине-зелёное пятно реки и растительности возле неё.

«Деревце!»

Мысль пришла откуда-то извне, будто кто-то чужой вложил её в голову.

Руки сами дёрнулись вперёд, пальцы растопырились, ловя воздух, ветки, жизнь...

Она врезалась в каменку всем телом.

Удар пришёлся в грудь, в живот, в ноги — сразу везде, сдирая кожу. Ветки хлестнули по лицу, по рукам, одна ткнулась прямо в глаз, чуть его не выстегнув.

Но пальцы успели ухватиться за ствол.

Тонкий, гибкий, он прогнулся, затрещал, но выдержал.

Илларита повисла, концами туфель зацепившись за небольшой уступ, вжимаясь в него всем телом, будто хотела вплавиться в камень.

— Держись... — шептала она деревцу. — Держись, пожалуйста... Только не ломайся...

Ветки впивались в тело, царапали лицо, но она не чувствовала боли.

Только страх.

Липкий, холодный, сосущий где-то под ложечкой.

Она боялась дышать, боялась шевельнуться, боялась даже смотреть вниз — вдруг от этого движения ветки не выдержат?

Минута прошла. Или вечность.

Деревце держало.

И тогда она подняла голову.

Кулон висел прямо перед ней. Совсем рядом. Цепочка блестела в скудном свете, камень переливался холодным огнём.

— Здравствуй, Милли, — прошептала Илларита. — Вот мы и встретились.

Она протянула дрожащую руку. Пальцы коснулись серебряной вязи. Холодный металл скользнул по коже, цепочка соскользнула с ветки — и кулон послушно лёг в ладонь.

Тяжёлый. Настоящий.

— Получилось, — выдохнула Илларита. — Получилось...

И тут же замерла, осознав, где находится.

Она висит на хлипком деревце над пропастью. Верёвки нет — лопнула. Под ногами пустота и камни. А до края обрыва, наверное, не меньше трёх её ростов. И ни единой души рядом, кто бы помог ей выбраться…