Семь лет спустя.

Виллем метался по коридору, не находя себе места.

Его пальцы без остановки теребили край камзола, напряжённая складка между бровями стала глубже и мужчина то и дело переступал с ноги на ногу, будто не мог найти покоя. Из-за тяжёлых дубовых дверей, ведущих в покои герцогини, доносились приглушённые женские вопли, перемежаемые то тихим бормотанием, то резкими окриками. Где-то хлопали двери, слышались торопливые шаги, и в какой-то момент мимо герцога, низко пригнув голову и не смея поднять глаз, пробежала запыхавшаяся горничная с охапкой чистых полотенец. Каждую минуту, пока за дверями раздавались крики Дедеи, его собственное тело пронзала такая же боль — дар духов, связавший их навечно, не позволял ему оставаться нечувствительным к мукам жены. Время от времени, когда очередная схватка скручивала Дедею, он ощущал, как огненный обруч выворачивал его наизнанку. Приходилось опираться о стену, стискивая зубы и сжимая кулаки, чтобы не застонать вслух. Пот заливал его лицо, камзол промок насквозь, а ноги подкашивались от усталости, но он терпел, мечтая лишь об одном — чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы этот бесконечный кошмар наконец прекратился. И когда сквозь весь этот хаос прорвался тонкий, возмущённый крик новорождённого, Виллем вздрогнул, будто его ударили, и медленно, с видимым усилием, повернулся к окну спиной. Он не хотел смотреть в сторону спальни Дедеи.

Но ему приходилось.

Впрочем, ждать пришлось недолго: через несколько минут дверь отворилась, и на пороге появилась дородная повитуха. В руках она держала завёрнутого в пелёнки младенца — по обычаю отец должен взять новорождённого на руки и тем самым признать его.

— Кто? — Виллем не спешил принимать свёрток с ребёнком.

— Девочка, — тихо уронила повитуха.

Все знали о беде его светлости — его супруга уже трижды разрешалась от бремени дочерьми. А что такое девочки, если герцогство Эмер является майоратом? Правильно — обуза для отца и никакой пользы для государства.

— Девочка здоровая и крепкая, взгляните, милорд, на дочь! — продолжила повитуха, снова протягивая младенца его светлости.

— Убирайся, — бросил Виллем, не поворачивая головы.

Женщина замолчала на полуслове, поклонилась и, не смея больше произнести ни звука, скользнула обратно за дверь покоев.

— Четвёртая, — выплюнул герцог, поднимая голову к потолку и закрывая глаза. — Кому я передам герцогство, если оно майорат и может перейти только к наследнику мужского пола? А тут четыре бесполезные девки и мальчик, отказаться от которого меня заставили духи.

Он уже в пятый раз «рожал» вместе с Дедеей — если, конечно, можно назвать этим словом те часы невыносимой, унизительной боли, когда его тело содрогалось от фантомных схваток.

Испытания, которые выпадали на долю женщины при появлении ребёнка на свет, внушали ему теперь не уважение, а отвращение — и к самому процессу, и к себе самому, и к той, кто был причиной этих мучений. Но он вынужденно шёл на это снова и снова, потому что ему был нужен сын, наследник, тот, кто не даст герцогству перейти в чужие руки.

И вот очередные роды позади — часы мук, пот, боль, бессильная ярость, а результатом снова оказалась девчонка. А это значило, что ему придётся терпеть всё это ещё как минимум один раз.

Спустя час и три бокала старого ронежсского Виллем почувствовал, что готов к встрече с неизбежным. Он промаршировал по коридору и рывком распахнул дверь в покои жены.

Дедея, бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, лежала на кровати. Увидев мужа, она попыталась улыбнуться, но он смотрел на неё с таким отвращением, что улыбка мгновенно сползла с её лица.

— Ты опять родила девку! — обвиняюще выпалил его светлость. — Четвёртую!

— Я не виновата! — парировала женщина. — Я пила отвар из цветов медвежьей лапки, спала с кинжалом под подушкой и всю беременность проходила в мужской рубашке. Что ещё я должна была сделать? Может, это ты не способен зачать сына?

Виллем побелел от ярости.

— У нас был мальчик! Первенец! Значит, не во мне дело.

Дедея вдруг тихо рассмеялась, и у герцога по спине пробежал холодок.

— Мальчик? — переспросила она, и её глаза заблестели. — Ах да, был же мальчик. Только он был не твой.

Виллем замер, не в силах вымолвить ни слова.

— Я потеряла твоего ребёнка на третьем месяце, — продолжала Дедея, и её голос постепенно креп, наполняясь злой, отчаянной решимостью. — Испугалась, что ты вышвырнешь вон, как ненужную вещь, а мне понравилось быть хозяйкой этого замка. Понравилось, что мне прислуживают, понравилось носить дорогие платья и украшения. И я понимала, что если признаюсь в выкидыше, то всё потеряю.

Она замолчала, переводя дыхание, и добавила почти шёпотом:

— Мне срочно нужно было снова забеременеть, но ты перестал приходить ко мне по ночам — оберегал будущего наследника. Что мне оставалось? — она фыркнула, глядя герцогу прямо в глаза. — Я нашла того, кто мне помог исправить это досадное недоразумение. Если тебе интересно, то это был подручный торговца оружием из Загорья. Симпатичный такой, плечистый, а главное — он не понял, с кем провёл ночь и уехал с рассветом, чтобы никогда не возвращаться. Через две недели я уверилась, что понесла, и смогла выдохнуть. Правда, теперь срок беременности был другой, но что в этом понимают мужчины? Я рассказала тебе, что это особенность женщин моей семьи — носить дитя дольше других. Ты поверил, не заметив подвоха.

Виллем смотрел на неё, и мир вокруг него рушился, рассыпался на тысячи осколков.

— Ты! — прохрипел он, делая шаг к кровати.

— Да, я, — ответила Дедея, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. — Теперь ты знаешь, но ничего не можешь с этим сделать, потому что сам пострадаешь. Ты заперт в этой ловушке так же крепко, как и я!

Ему хотелось закричать, что он не был слепым или излишне доверчивым. Просто сроки её беременности больше не имели значения: после побега Иллариты этот ребёнок уже не мог стать его наследником, и он почти с облегчением обещал отдать его в храм. Но правда заключалась в другом: она ухитрилась задеть его там, где больнее всего — ни один мужчина не вынесет известия о том, что жена ему изменяла.

Пусть Дедея была для него всего лишь способом снять напряжение, удобным орудием, чтобы проучить Иллариту, и попыткой узаконить, как он наивно полагал, своего будущего сына, но она посмела его обмануть!

Виллем выдохнул, сжал кулаки и замер, пронзённый внезапной, как удар кинжала, мыслью: ведь побег Иллариты и последовавший за ним развод на самом деле оказались благом. Отчаянная глупость бывшей герцогини и предательство родного брата спасли Эмер от правителя, в чьих жилах текла бы чужая, неблагородная кровь.

И его светлость с изумлением осознал, что должен быть благодарен Ларите и Арвиду за то, что, сами того не ведая, они уберегли герцогство от катастрофы.

Однако эта нежеланная благодарность не приносила облегчения, ибо тут же рождала новую, ещё более горькую мысль: если Дедея не родит ему сына, то после его смерти Эмер унаследует именно Арвид, как ближайший кровный родственник мужского пола. Почти наверняка брат сразу передаст права на герцогство старшему из своих сыновей. За семь лет Илларита успела родить мужу двоих мальчиков, и, по слухам, снова была беременна.

А Дедея упорно рожала одних девчонок!

Теперь Виллем с горечью признавал: именно его жестокость, его ненависть и бесконечные унижения лишили его единственной надежды на продолжение рода! Он сам, собственными руками, оттолкнул женщину, которая могла бы подарить ему настоящих наследников, и теперь вынужден был прозябать рядом с той, кого никогда не любил, и от которой не мог избавиться.

— Завтра же ты уезжаешь вместе со своим выводком. Я не желаю тебя видеть. Слышишь? Не желаю! — бросил он жене.

Бледная, осунувшаяся после тяжёлых родов Дедея смотрела прямо ему в лицо — её запавшие, обведённые лиловой тенью глаза лихорадочно блестели, губы изогнулись в презрительной усмешке.

— Поеду, милорд, с радостью! Но предупреждаю сразу: если вы собираетесь постоянно держать нас с детьми вдали от себя, то я найду, кем вас заменить. И обязательно рожу сына, только опять не от вас, милорд.

Виллем, услышав эти слова, побледнел от ярости, но сдержался и ответил, чеканя каждое слово, будто выплёвывая их ей в лицо:

— Замену? Ты думаешь, я позволю себя обесчестить? Нет, дорогая, больше этот номер у тебя не пройдёт — я запру вас в таком месте, куда даже проезжие купцы не заглядывают. Спасибо за предупреждение — я сам отвезу тебя на место и приставлю надсмотрщика, чтобы он следил за каждым твоим шагом.

Дедея не дрогнула:

— Что ж, ваша светлость, воля ваша. Хоть отдохнём с девочками от ваших вечных придирок и недовольного лица.

— Не радуйся, думая, что надолго от меня избавилась, — процедил Виллем, сверля её тяжёлым взглядом. — Как только твоей младшей исполнится два года, я сполна взыщу с тебя супружеский долг. А если ты опять разродишься девкой, я буду приезжать снова и снова, пока у меня не появится сын. Или пока один из нас не испустит дух.

Дедея, не отвечая, отвернулась к стене и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Её безмолвие, более красноречивое, чем любые слова, и эта спокойная, почти надменная поза окончательно вывели Виллема из себя. Но он не стал продолжать бессмысленные препирательства, просто развернулся и, не оглядываясь, вышел вон, громко хлопнув дверью.

После непродолжительных размышлений его светлость решил отправить жену и дочерей в дальнее поместье, названное Кривое Урочище и затерянное на самой границе герцогства.

Выехали только через месяц — сразу тащить на большие расстояния только что родившую женщину Виллем не решился. Возможно, просто не хотел брать на себя лишнюю ответственность или помнил, чем ему самому грозит ухудшение самочувствия жены.

За прошедшие дни он почти не заходил в покои жены, а когда заходил, то молчал и смотрел на неё с таким отвращением, что Дедея, в конце концов, перестала поднимать глаза при его появлении. Дочки, чувствуя напряжение, капризничали больше обычного, и слуги, измотанные тяжёлой атмосферой, только и ждали, когда всё это наконец закончится.

Дорога выдалась тяжёлой.

Герцогиня, по уши закутанная в одеяло, по большей части молчала или разговаривала почти исключительно с девочками. Дети, напуганные переменами, то и дело принимались плакать, ссориться и требовать то еды, то питья, то просто внимания, которого Виллем не желал и не мог им давать. Молчание Дедеи было красноречивее любых упрёков: женщина смотрела на мужа с холодной, почти презрительной отрешённостью, и ему хотелось пришпорить коня и ускакать прочь, лишь бы не видеть этого взгляда.

Его светлость злился, срывался на слугах, клял себя за то, что вообще связался с купчихой, и с каждым пройденным километром всё больше убеждался, что поступает правильно.

Чем дальше они будут от него, тем лучше!

Наконец, через две недели утомительного пути они достигли места назначения.

Кривое Урочище оказалось именно таким, каким его описывали — унылое, заброшенное место, затерянное среди бескрайних лесов и топких болот, где даже в полдень царил сумрак. До ближайшего поселения было два дня пути, а до первого большого города и вовсе ехать не меньше недели. Если, конечно, не попасть в сезон дождей, который здесь длился четыре месяца и превращал дороги в непроходимые болота.

Сам дом был сложен из потемневшего от времени камня и крыт крепкой черепицей. Внутри оказалось просторно и чисто — высокие потолки, большие окна, выходящие в густой, почти непроходимый лес, добротная мебель, рассчитанная на долгие годы службы. Виллем, въехав во двор, окинул владения беглым взглядом и остался доволен: нищеты и запустения, которых он боялся, здесь не было. Голод и холод его жене и дочерям не грозили — запасы в кладовых были достаточны, чтобы прокормить небольшую семью до следующего урожая.

Однако доверять Дедее и снова бросать вызов судьбе, которая и так уже достаточно над ним посмеялась, он не собирался. Поэтому его светлость заранее позаботился, чтобы рядом с женой постоянно находились его глаза и уши. Те, кто не поддастся на уговоры, не соблазнится красотой и не предаст доверия герцога.

Первой была Эльза, его двоюродная тётка по материнской линии, женщина лет пятидесяти, суровая, молчаливая, с вечно поджатыми губами и цепким, ничего не пропускающим взглядом. Она жила в своём поместье, которое с каждым годом приходило в упадок, и согласилась на предложение герцога не столько из родственных чувств, сколько из-за щедрой платы — он обещал выдать её единственную дочь замуж, снабдив богатым приданым, и подыскать для будущего зятя выгодную должность в Эмере.

Второй была Герта, троюродная сестра из обедневшей ветви рода со стороны отца его светлости. Она перебивалась случайными заработками, снимая углы у чужих людей, и, ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Виллем пообещал пристроить её сына на хорошую службу, а её саму обеспечить всем необходимым. А взамен она бралась в течение нескольких лет присматривать за герцогиней и напрямую докладывать ему обо всём, что происходит в Кривом Урочище.

Они уже ждали на пороге, когда коляска въехала во двор, и, пока слуги выгружали вещи, помогли хозяйке и детям устроиться в новых покоях. Дедея, выйдя из экипажа, огляделась с таким видом, будто её привезли на казнь, и, не сказав ни слова, проследовала в отведённую ей комнату.

Разместив семью, Виллем подошёл к окну и долго смотрел на лес, черневший вдалеке и небо, затянутое низкими облаками. Он знал, что поступает правильно — здесь, вдали от замка, искушений и чужих глаз, Дедея не сможет ему навредить. Но где-то глубоко в душе шевелилось сомнение: не слишком ли жестоко он с ней поступает?

— Она сама выбрала свою судьбу, — сказал он себе, отворачиваясь от окна. — Когда решилась на обман.

И вышел, не оглядываясь.

Дедея согласилась на поместье не потому, что хотела, а потому, что супруг не оставил ей выбора.

Она думала, что, став герцогиней, будет купаться во внимании и драгоценностях. Мечтала, как будет ездить по именитым соседям, как её будут звать в гости, преклоняться перед ней, заискивать и угождать. А на деле высокородные лорды и леди быстро поняли, что через жену к его светлости не подобраться, потому что он её совсем не ценит.

Тем более что скоро выяснилось: де Эмер взял в жёны дочь купца!

И это известие отвернуло от Дедеи тех немногих, кто ещё пытался поддерживать с ней отношения. Купеческое же сословие, к которому она когда-то принадлежала, она оттолкнула от себя сама — как только стала любовницей герцога и возомнила, что это навсегда.

Никто не нуждался в её обществе, не искал с ней встреч и не приглашал на балы или приёмы. Дедея осталась совершенно одна в целом мире, где не было никого, кому она была бы хоть сколько-нибудь интересна. Даже собственные дочери не могли заполнить пустоту в её сердце — они кричали, дёргали, вечно чего-то хотели, и это только раздражало, заставляя мать злиться и едва терпеть их присутствие. В глубине души она понимала, что должна любить своих детей, но вместо любви чувствовала лишь разочарование и желание, чтобы они оставили её в покое.

Бесконечные беременности испортили её фигуру — грудь обвисла, живот покрылся растяжками, лицо поблекло. Пытаясь вернуть былую красоту и свежесть, она часами простаивала перед зеркалом, применяя примочки из трав и чудодейственные — по словам знахарки — отвары. Но годы, роды и ненависть Виллема делали своё дело: Дедея старела и ничего не могла с этим поделать.

Но как бы супруги ни желали освободиться, расторгнуть брак они не могли, потому что воля предков была сильнее любых человеческих желаний. Из-за собственной неосмотрительности они оказались прикованными друг к другу, словно рабы на галерах. И покинуть место своего заточения могли только после смерти, да и то не поодиночке, а одновременно.

Ей пришлось поумерить норов и жить в надежде, что, когда она родит герцогу долгожданного сына, он от неё наконец отстанет. Но что-то подсказывало, что мальчика Виллему не дождаться, а значит, ей тоже не видать покоя. И рано или поздно произойдёт то, чего так боялся Виллем — герцогство Эмер достанется его младшему брату.

Дедея горько усмехнулась: почему она не заметила лорда Арвида раньше? Она его, конечно, не раз видела, но не придавала значения — тихий, незаметный, почтительный, де Монтерей всегда держался в тени своего властного родственника. А теперь он — граф де Сафир, хозяин Перекрёстка и муж той, чьё место подле лорда Виллема она отчаянно мечтала занять. Мечта сбылась, только счастья ей, Дедее, это не принесло.

Зато у графини Иллариты всё теперь было прекрасно. Она купалась в любви и уважении мужа и подданных, жила в достатке, растила желанных детей и пользовалась всем тем, чего герцогиня оказалась лишена. И от этого Дедее становилось ещё горше, потому что винить в своих несчастьях было некого, кроме себя самой.

— Если бы я только знала тогда, чем всё обернётся, — шептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — ни за что, слышишь, ни за что не согласилась бы стать его фавориткой.

Но ответа не было. Только дождь барабанил по крыше, и в соседней комнате плакала какая-то из её дочерей.

Дедея смотрела на залитое дождём окно и с горечью осознавала, что в её жизни не осталось места ни для любви, ни для надежды, ни даже для простой жалости к себе. Ничего, кроме горького сожаления о безвозвратно утраченном счастье.

Устроив семью в Кривом Урочище и не пробыв там и двух дней, Виллем заторопился в обратный путь. Герцогиня даже не взглянула на мужа, когда тот уходил, а уставшие от долгой дороги дети тихо возились в соседней комнате. Провожали его обе надсмотрщицы и старик, взятый вместо подсобного работника.

Решив не возвращаться той же дорогой, Виллем часть пути проделал по территориям соседних государств. Пять лет назад граф Арвид де Сафир снял ограничение на проезд для подданных Эмера, и торговля, долгое время пребывавшая в упадке, снова ожила — купцы потянулись к Перекрёстку, минуя бывшие заставы. Узнав об этом, Виллем испытал смешанные чувства: свобода передвижения приносила выгоду его казне, но одновременно напоминала о том, что Илларита навсегда для него потеряна. И он много лет игнорировал вернувшиеся возможности, избегая ступать на земли графства.

Однако теперь, чтобы сократить путь, он решил всё же воспользоваться новым порядком и, оказавшись в Загорье, без труда въехал на территорию Сафира. Герцог рассчитывал заодно посетить ярмарку в Нижнем Нове, где, как ему сообщили, в это время года торговали отличными лошадьми.

Попав в город, Виллем направился прямиком к торговым рядам и долго расспрашивал продавцов, присматривался к товару, пока не узнал от одного из торговцев, что завтра с утра обещают пригнать несколько жеребцов редкой породы и масти. Не желая упускать такую возможность, герцог отправился искать постоялый двор, чтобы переночевать и с утра пораньше быть на месте.

На узкой, кривой улочке, где дома лепились друг к другу, словно боялись одиночества, он столкнулся с коренастым мужчиной, который, узнав его, вдруг побледнел, а потом, опомнившись, низко поклонился.

— Ваша светлость! — воскликнул тот. — Не ожидал вас здесь увидеть. Я — Рейнар, служил у вас несколько лет назад.

Виллем прищурился, вглядываясь в лицо говорившего. Действительно, Рейнар!

Лорд кивнул, давая понять, что узнал.

— Вот уже второй год управляю поместьем в Нижнем Нове, — продолжал Рейнар, заметно оживившись. — Живу тут с женой и детьми. Место спокойное, работа нетрудная, так что не жалуюсь. А вы, ваша светлость, на ярмарку, поди?

Виллем подтвердил и добавил, что хочет остаться на ночь.

— Так у меня дом неподалёку, — обрадовался бывший наёмник. — Прошу вас ко мне — отдохнуть с дороги. Дом большой, поделён на две половины, так что никто вам не помешает. И у нас, не в пример постоялому двору, чисто и тихо.

Виллем колебался недолго. Усталость после долгой дороги давала о себе знать, да и предложенный кров был куда соблазнительнее грязной и шумной гостиницы.

— Хорошо, — ответил он. — Показывай.

Рейнар, просияв, зашагал впереди лошади герцога, то и дело оглядываясь и подбадривая гостя разговорами о погоде, урожае и местных новостях. Виллем слушал вполуха, размышляя о своём, и не заметил, как они очутились возле большого и крепкого дома.

— Прошу вас, ваша светлость, — Рейнар распахнул дверь и жестом пригласил гостя внутрь. — Я сейчас предупрежу жену, она у меня скромная, домашняя, но хозяйство ведёт отлично.

Виллем переступил порог и оказался в просторной, но скромно обставленной гостиной. Мебель, хоть и добротная, была без излишеств — простые деревянные стулья, тяжёлый дубовый стол, накрытый вышитой скатертью, и несколько полок с книгами и безделушками. В углу тикали старые напольные часы, а на подоконниках стояли горшки с цветами, за которыми явно заботливо ухаживали. У камина, склонившись над вязанием, сидела женщина. Двое детей — мальчик постарше и девочка лет пяти — возились на ковре с игрушками, тихо переговариваясь и с любопытством поглядывая на незнакомца. В доме пахло травами и свежеиспечённым хлебом, и эта мирная, уютная атмосфера казалась Виллему почти нереальной — слишком далёкой от того хаоса и грязи, к которым он привык в последние годы.

— Милли, — позвал управитель, — к нам гость...

Договорить он не успел, потому что женщина подняла голову, и мир снова перевернулся.

Перед ним была Милитта!

Но не та Милитта, которую он знал когда-то юной, яркой девушкой, а умудрённая опытом женщина, в глазах которой уже не было прежнего блеска.

Милли тоже узнала его. Её лицо побледнело, руки, сжимавшие вязание, задрожали, а в глазах мелькнул страх, почти сразу сменившийся спокойствием и какой-то отрешённой усталостью.

— Ваша светлость, — прошептала она, опуская глаза. — Не ожидала вас здесь увидеть.

Рейнар прекрасно помнил те времена, когда он служил наёмником у герцога, а леди Милитта считалась его невестой. И, зазвав Виллема к себе в дом, он надеялся, что эта встреча заставит обоих оглянуться назад и, быть может, осознать свои ошибки.

Стоя в стороне, Рейнар внимательно наблюдал за смятением Милитты и потрясением, застывшим на лице его светлости, но не стал дожидаться, когда герцог опомнится и начнёт задавать вопросы.

Для начала Рейнар велел детям уйти в свои комнаты, затем отправил жену заниматься ужином, а следом пригласил Виллема пройти в гостевую комнату.

Виллем стоял, не в силах вымолвить ни слова, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Милитта, которую он когда-то оплакивал и считал погибшей, оказалась не только живой, но за прошедшие годы успела обзавестись мужем и детьми.

Как? Почему? Что здесь происходит?

Он жестом велел Рейнару остаться и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело, произнёс:

— Объясни мне, как так вышло, что ты женат на старшей дочери графа Сафира?

Рейнар ответил:

— Леди Милитта сама пришла ко мне, ваша светлость. Она не хотела выходить за вас замуж и предложила инсценировать свою гибель. Я был достаточно разумен, чтобы не потерять голову из-за красоты леди, но не смог отказаться от возможности выбраться из нищеты и обзавестись семьёй. К тому же мне нравилась её дерзость и готовность рисковать всем ради свободы, поэтому я без колебаний согласился на авантюру.

Мы подстроили падение коляски в пропасть, а сами уехали. Правда, тогда я ещё не знал, что Милли заодно собиралась избавиться от сестры, чтобы после смерти отца остаться единственной наследницей. Клянусь, мне это было неведомо, иначе я бы ни за что на такое не согласился.

Виллем побледнел ещё больше, но слушал, не перебивая, и Рейнар продолжил:

— К счастью, леди Илларита выжила, а лорд Пьетро передал титул и власть графу Эдмонду де Сафир, урождённому Арвиду де Монтерей. Когда всё вскрылось, новый граф сослал Милитту в Западное поселение. Разумеется, я поехал вместе с ней. Мы жили там несколько лет, я честно трудился, и граф, видя моё усердие, перевёл меня сюда, в Нов.

Он замолчал, глядя на герцога, и добавил уже тише:

— Я не жалею, ваша светлость, что тогда согласился на предложение леди. У меня есть дети и средства, чтобы они росли в достатке. А Милитта... она приняла своё наказание и старается быть хорошей хозяйкой и доброй матерью моим детям. Иногда, по ночам, я вижу, что она плачет, но мы никогда не говорим о прошлом.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

— Когда сегодня мы встретились, я понял, что вас сюда привела сама судьба. И не мог не воспользоваться случаем, чтобы не поставить точку в нашем общем прошлом. Это нужно моей жене и, возможно, это было нужно и вам, милорд. Я специально привёл вас в свой дом, ваша светлость, потому что вы должны были, наконец, узнать правду!

Мне известно, сколько пришлось перенести леди Илларите по вашей вине и вине её сестры. Граф запретил специально вас искать, но сегодня всё произошло случайно. А я всегда хотел, чтобы вы узнали правду и наконец поняли, что Илларита не была виновна в том, в чем её обвиняли. Не она замышляла убийство, не она пыталась избавиться от родного человека. Всё было ровно наоборот.

Виллем слушал, и в его душе поднималась такая буря, что он с трудом сдерживался, чтобы не закричать. Он столько времени винил Иллариту в том, чего она не совершала, презирал её, издевался и мечтал уничтожить, а она была совершенно ни при чём!

Милитта же, которую он считал идеалом, оказалась злой, алчной и жестокой, способной на обман и предательство. А Дедея, которую он поднял из грязи, возвысил, дал ей власть и позволил помыкать своей женой, предала его самым подлым образом.

И ответственность за это лежала исключительно на нём одном.

— Прости..., — выдохнул его светлость.

Рейнар покачал головой.

— Вы не у меня должны просить прощения, ваша светлость. Не у меня.

Наступила неловкая, тяжёлая тишина, и Виллем вдруг остро ощутил, что годы ушли безвозвратно, а запоздалое раскаяние пришло лишь теперь, когда надеяться на прощение было уже бесполезно, ждать примирения — бессмысленно, а верить, что всё ещё можно исправить, — просто невозможно.

За окном всё так же моросило, и по стеклу стекали тяжёлые, похожие на слёзы дождевые капли. Казалось, сама природа оплакивает бездарно растраченную жизнь последнего герцога де Эмер — человека, который мог бы быть счастлив, но выбрал путь мщения, предательств и одиночества.