Дедея вернулась в свои покои на рассвете, усталая, но счастливая, и долго не могла уснуть, ворочаясь в постели и перебирая в памяти каждое слово, сказанное духами.

«Надень платье той, чью судьбу хочешь забрать себе, — всплывало в её сознании. — На вопрос жреца о согласии отвечай коротко и перед ответом покашляй, будто простужена. Тогда герцог не удивится, почему невеста говорит не своим голосом — мы сделаем его хриплым. Учти, если милорд заметит подмену, он отвергнет тебя, остановит церемонию и вышвырнет вон».

При размышлении она порадовалась, что духи предусмотрели всё, и решила: надо дать себе небольшую передышку — беременность на последнем сроке не способствовала излишней активности, а она и так весь день на нервах и всю ночь на ногах.

Потом она позавтракает и, собравшись с мыслями, создаст образ, который введёт герцога в заблуждение. Образ женщины, что когда-то стояла с ним у алтаря.

Дедея легла в постель, тут же отключилась, и ей приснился странный и тревожный сон: будто она стоит на коленях перед алтарём в незнакомом платье, а вокруг неё кружатся тени, нашёптывая: «Твой час близок». Проснулась женщина от резкого толчка — ребёнок внутри неё перевернулся, и она, сквозь дрёму, машинально бросила:

— Сиди смирно, не до тебя!

И проснулась окончательно.

День начался. Самый важный день в её жизни!

И чтобы до вечера милорд ничего не заподозрил, она решила вести себя как всегда.

Виллем с утра заперся в кабинете и никого не принимал. Помня предостережение духов, Дедея не ходила к нему, не требовала внимания и вообще старалась не попадаться на глаза.

Она ждала и готовилась.

Поднявшись с кровати, она с аппетитом позавтракала, потом устроила разнос служанкам и принялась их гонять, заставив перебирать её наряды, без конца переставлять мебель и перестилать постель. А ещё всё время требовала принести ей то одно кушанье, то другое, отвергая угощение за угощением. В общем, в замке дым стоял коромыслом, и к вечеру прислуга буквально падала с ног. А когда фаворитка его светлости наконец угомонилась и отпустила горничных до утра, все тут же разбежались и забились в свои комнаты, боясь даже нос высунуть наружу.

Теперь Дедея была уверена, что им точно никто не помешает.

Ещё днём, пока взмыленная прислуга перетряхивала шкафы, она внимательно осмотрела все наряды и в первую очередь те, что когда-то принадлежали Илларите. Купеческая дочь давно приказала перенести в свои покои сундуки законной жены и перешить самые красивые платья по своей фигуре. Её взгляд упал на тёмно-синее бархатное, расшитое серебряными нитями — то самое, которое она первым заметила среди вещей герцогини. Ещё тогда Дедея поняла, что оно для особого случая. Наряд лежал в сундуке, где находились вещи, которые графиня надевала хотя бы один раз, — а значит, герцог его точно уже видел и непременно узнает.

То, что требуется!

Далее она выбрала тёмные туфельки на низком каблуке, чтобы не скользили по каменным плитам, и длинную фату с расшитой серебром и золотом вуалью. Такую, чтобы скрывала лицо невесты, позволяя самой Дедее хорошо видеть всё вокруг.

Шкатулку с драгоценностями Иллариты предприимчивая купчиха тоже забрала себе и нашла там не только украшения, но и маленький изящный флакон с духами. Откупорив его, Дедея вдохнула свежий цветочный аромат с лёгкой горчинкой, который оказался совсем не похожим на сладкие приторные запахи, что предпочитала она сама. Поэтому флакончик так и остался невостребованным, а золото и камни купеческая дочь носила каждый день, меняя комплекты под настроение и цвет платья.

И сейчас фаворитка поняла: если она хочет, чтобы его светлость думал, что перед ним именно Илларита, то надевать драгоценности бывшей жены не имеет смысла. Во-первых, в храме полумрак, и рассмотреть подробности всё равно не получится. Во-вторых, несколько месяцев эти украшения носила она, Дедея, Илларита же в замке ходила в простой одежде, без единого колечка или браслета. А вот знакомый аромат непременно привлечёт его внимание. Но даже если милорд, уловив этот шлейф, не вспомнит о графине, то хотя бы не подумает на Дедею. Ведь она никогда не пользовалась такими духами!

Она щедро окропила платье и вуаль, затем подошла к окну и бросила взгляд на закатное небо — солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в багровые и золотистые тона. Она смотрела вниз, на дорогу, ведущую из замка, и ждала.

«Когда же он выйдет? Когда направится к храму, чтобы свершилось то, что должно?»

И когда, наконец, внизу мелькнула знакомая фигура, Дедея накинула поверх платья плащ с широким капюшоном, чтобы никто из случайных прохожих или слуг не узнал её, и, крадучись, направилась к выходу.

Она почти бегом пересекла двор, проскочила узкую улочку, ведущую к храму, и, оказавшись у самых дверей, сбросила плащ на землю, опустила на лицо вуаль и, глубоко вздохнув, шагнула внутрь.

А герцог в этот день почти не находил себе места. С самого утра он метался по кабинету, не в силах сосредоточиться ни на бумагах, ни на докладах слуг, ни на еде.

Он то садился в кресло, то вскакивал и принимался мерить шагами комнату, то подходил к окну и долго смотрел на видневшийся из-за деревьев храм.

Когда солнце начало клониться к закату, Виллем, не выдержав напряжения, накинул камзол и вышел из покоев. Он шёл и сжимал кулаки, предвкушая, как всё скоро изменится.

«Скоро мы встанем перед алтарём, — думал он. — Ты снова станешь моей женой, и уже этой ночью будешь умолять меня о пощаде, а я буду смотреть и наслаждаться».

По обычаю, жених вошёл в храм первым. Световые шары под потолком горели тускло, и только алтарный камень, залитый мягким ровным сиянием, разгонял темноту.

— Стань здесь, — сказал ему седой жрец в белых расшитых рунами одеждах, указывая на место по правую сторону от алтаря, — и жди.

Виллем подчинился, хотя каждая минута ожидания казалась ему вечностью. Он смотрел на дверь, откуда должна была появиться Она, и не замечал, как дрожат его руки и как тяжело вздымается грудь.

Наконец дверь распахнулась, и в храм вошла невеста.

Дедея двигалась медленно, стараясь ступать плавно, чтобы не выдать себя, чтобы пышное платье не качалось так сильно, и чтобы случайно не приподнялась вуаль, скрывавшая её лицо.

Жрец жестом велел ей встать по левую сторону от алтаря — напротив жениха. Высокий камень закрывал фигуру невесты почти по грудь, оставляя на виду лишь плечи, вуаль и тёмно-синий бархат платья, который в полумраке казался почти чёрным.

Виллем попытался обойти алтарь, чтобы встать рядом, но голос жреца его остановил:

— Нельзя приближаться! Встань по одну сторону, женщина — по другую.

Герцог замер, не смея ослушаться. Он узнал это платье — тёмно-синий бархат, расшитый серебряными нитями, в котором Илларита была на их помолвке. И теперь она снова надела его — как символичный жест, как знак того, что возвращается к тому, с чего всё начиналось. Виллем вдохнул её свежий цветочный аромат с лёгкой горчинкой и с наслаждением задержал дыхание. Сладкие духи Дедеи, которыми она обливалась в последние месяцы, всегда раздражали его, а этот запах, напротив, притягивал и успокаивал.

Он заметил, что платье сидит на ней иначе, чем когда-то, — плечи казались чуть шире, руки, сложенные на груди, выглядели более полными. Но фата, скрывавшая очертания силуэта, и вуаль, закрывавшая лицо, не давали рассмотреть подробности. Виллем попытался приглядеться, но тут алтарный камень так ярко полыхнул, что герцог вынужден был зажмуриться. А когда снова открыл глаза, то уже ничего не мог разглядеть, кроме смутного бесформенного силуэта по ту сторону алтаря.

— Возьмитесь за руки, — приказал жрец.

Виллем протянул руку. Его горячие пальцы встретились с другими пальцами — тёплыми и дрожащими.

— Желаешь ли ты, мужчина, стоящий перед лицом духов, — обратился жрец к Виллему, — взять в жёны женщину, которую сам привёл под свой кров и к кому охладел душой?

— Да, — выдохнул Виллем, не колеблясь ни секунды. — Да, желаю.

Жрец повернулся к Дедее.

— А ты, женщина, готова ли вверить свою судьбу этому мужчине и разделить с ним не только радости жизни, но и его невзгоды и его неудачи? — спросил он.

Дедея слегка покашляла, словно прочищая горло, и ответила хриплым, чужим голосом:

— Да.

Жрец произнёс:

— Я принимаю ваше решение и свидетельствую — оно от чистого сердца!

Затем он поднял руки к небу и речитативом продолжил читать слова обряда. Световые шары под потолком вспыхнули ярче, заливая храм золотистым сиянием. Алтарный камень дрогнул, и в его глубине, будто в зеркале, начали проступать призрачные тени.

А потом алтарь вспыхнул ослепительным белым светом, и по храму пронёсся холодный, пронизывающий ветер, заставив заметаться и едва не погаснуть пламя свечей. Где-то за пределами храма ударил гром, но жрец продолжал читать, и его голос вплетался в этот хаос, придавая ему порядок и смысл. Но как только прозвучали последние слова, ветер стих, свет погас, и алтарь снова стал холодным и тёмным, будто ничего не случилось.

— Брак заключён, — произнёс жрец. — Отныне вы связаны не только душами, но и телами. Печаль одного станет печалью другого, радость одного — радостью другого. Если один из вас заболеет, другой почувствует ту же боль. Если один умрёт, другой разделит его участь прежде, чем месяц сменит своё лицо. Ни люди, ни духи, ни сама судьба не смогут разорвать то, что скреплено сегодня.

Священнослужитель опустил руки, и на запястьях у жениха и невесты вспыхнула брачная вязь.

Герцог смотрел на свою руку, не веря глазам, и не замечал, что напротив него стоит не та, кого он ждал. Он чувствовал только торжество и долгожданное облегчение.

— Супруг может поцеловать супругу, — добавил жрец.

И Виллем, не в силах больше ждать, рванулся вперёд, обогнул алтарь и, схватив женщину за плечи, сорвал с её головы вуаль.

Перед ним стояла Дедея. Бледная, с пигментными пятнами на щеках и отекшим лицом, с выбившимися из-под фаты рыжими волосами...

— Ты…, — прошептал Виллем, и голос его сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Ты обманула меня?! Как ты посмела?!

— Нет, — ответила та, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. — Я сделала то, что велели духи: пришла в храм, вверила свою судьбу мужчине и согласилась разделить с ним и радость, и горе, и невзгоды. И они соединили нас. Теперь ты — мой муж, а я — твоя жена.

— Нет! — закричал Виллем, отшатнувшись, и бросился к жрецу, хватая его за одежды. — Ты знал! Ты знал, что она не та! Почему ты не остановил обряд?

Не отводя взгляда, тот спокойно ответил:

— Я обязан сочетать браком мужчину и женщину, которые пришли в храм и принесли дары духам, но не обязан выяснять, не перепутал ли жених невесту. Я спросил — согласны ли вы? И вы, милорд, ответили «да». Кто же вам виноват, что вы не узнали свою женщину? Духи не обманывают, они лишь исполняют желания. Вы хотели жену — вы её получили. Теперь ничего изменить нельзя.

Виллем оттолкнул жреца и, обезумев от ярости, кинулся к алтарю. Он принялся бить по нему кулаками и кричать, требуя, чтобы духи вернулись и отменили то, что только что свершили. Но камень оставался холодным и немым. А потом неведомая сила подхватила герцога и швырнула на каменные плиты, так что он, больно ударившись спиной, на мгновение потерял дыхание.

Он поднялся, шатаясь, и последним рывком метнулся уже к Дедее. Сжал так, что она вскрикнула, и принялся трясти, выкрикивая в лицо проклятия. Но вдруг почувствовал, как его собственное тело пронзила острая, невыносимая боль. И та же самая боль тут же исказила лицо его жены. Женщина застонала, схватилась за живот, и по её ногам потекла прозрачная жидкость.

— Воды…, — прошептала Дедея, глядя на него расширенными от ужаса глазами. — Воды отошли. Я рожаю!

И тут пришла следующая схватка, и Виллема снова согнуло пополам.

Жрец, наблюдавший за этой сценой, осенил себя руной и тихо повторил:

— Отныне вы связаны не только душами, но и телами. И ничто не сможет разлучить вас. Даже смерть.

Его светлость почувствовал, как земля уходит из-под ног, как темнеет в глазах, и, не в силах больше бороться с реальностью, рухнул на холодные каменные плиты, потеряв сознание.

Жрец, не теряя времени, позвал служек, дежуривших у входа, и приказал:

— Отведите роженицу в лекарскую — там есть всё необходимое. А его светлость перенесите в соседнюю комнату.

Стонущую Дедею подхватили под руки и увели. Виллема оттащили в маленькую, плохо освещённую комнатушку, где он, очнувшись, принялся метаться, скрежеща зубами и катаясь от боли, которая отпускала лишь на короткие мгновения. Он не знал, сколько это продолжалось, казалось, что его тело раздирало на части целую вечность.

Из-за стены доносились крики и стоны Дедеи, и он уже думал, что это никогда не закончится. Как вдруг раздался надрывный плач новорождённого, и боль отступила.

Виллем, мокрый от пота, с искусанными в кровь губами и сбитыми костяшками, с трудом выпрямился, и в этот момент дверь открылась, и на пороге появился жрец, держащий на руках завёрнутого в белую ткань младенца.

— Ваша светлость, — произнёс он, не скрывая торжества в голосе, — вы должны исполнить обет, данный духам и передать дитя служителям храма.

Виллем смотрел на красного, сморщенного ребёнка и не мог вымолвить ни слова — настолько он сейчас его ненавидел. Но обет есть обет. Дрожа от омерзения, он взял малыша и тут же буквально всунул его обратно.

— Забирайте! — воскликнул герцог. — Забирайте и уходите, чтобы я больше никогда его не видел!

Жрец молча принял ребёнка, низко поклонился и, не сказав больше ни слова, вышел.

Виллем обессиленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и бессмысленно посмотрел на свои опустевшие ладони.

— Что же я наделал? — прошептал он, и вопрос растворился в тишине.

Никто не ответил.

За окном брезжил холодный, равнодушный рассвет, и начинался новый день. Но для Виллема это был конец — конец надеждам, планам и всему, что составляло смысл его существования. Духи придумали для них двоих не наказание, а изощрённую казнь, растянутую на годы. Теперь ни он, ни Дедея не могли разорвать эту связь — любое зло, причинённое одному, неизбежно падало на голову другого.

Его светлость закрыл глаза и заставил себя дышать ровно, успокаивая бешеное сердце.

«Выход должен быть, — подумал он. — Он обязательно есть, просто не всегда очевидный».

И замер, поймав новую мысль: «Я не могу её устранить и не могу выслать из замка, пока у меня не будет наследника мужского пола. Придётся сделать ей ещё одного ребёнка — или двух, если первый окажется девчонкой. А потом… потом я сошлю её в какую-нибудь дальнюю обитель. Будет сидеть в тепле и сытости, но взаперти, чтобы ей даже словом не с кем было перекинуться. Физически дрянь будет благополучна, но я заставлю её тысячу раз пожалеть о том дне, когда она посмела меня обмануть».

Герцог закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись затылком к стене.