Арвид стоял у изголовья кровати и держал жену за руку. А Илларита с каждой новой схваткой оставляла на его коже красные пятна, которые темнели и постепенно превращались в синяки.

Даже когда боль становилась почти невыносимой, граф не пытался высвободиться или отстраниться — если жене так легче, он потерпит.

Время от времени граф промокал мягким полотенцем лоб жены, подавал ей воду и когда она просила, массировал её поясницу.

И стараясь переключить роженицу, Арвид не умолкал ни на секунду. Его сиятельство, сам бледный от волнения, отвлекал Лари забавными историями о проделках сыновей и шептал ей слова любви и поддержки. Он безумно переживал и всеми силами напоминал любимой, что она — его жизнь, его дыхание, его всё, и что ради неё он готов пройти сквозь огонь и воду, не задумываясь о последствиях.

В отличие от Виллема, которого духи заставили прочувствовать на своей шкуре каждую схватку жены, Арвида не скручивало огненным обручем и не бросало в пот. Его пытка была иной, пожалуй, более изощрённой: осознание собственного бессилия и невозможности облегчить страдания любимой. Граф не метался по коридору, осыпая супругу проклятиями, как делал его старший брат. Все долгие часы Арвид был рядом с Илларитой и ловил себя на мысли, что, если бы мог, то без колебаний поменялся бы с ней местами.

Когда начались потуги, повитуха, которая принимала у миледи уже третьи роды, решительно оттеснила его сиятельство к дверям:

— Всё, милорд, теперь вы только помешаете. Ждите там, — она кивнула в сторону выхода.

Арвид, бледный как полотно, с трясущимися руками, попятился к выходу, не сводя глаз с жены. И не вышел в коридор, а вывалился и, прислонившись спиной к холодной каменной стене, закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

В таком состоянии его и застал король Эдуард, который уже несколько дней с женой и сыном гостил в замке.

Его величество тихо приблизился и, не спрашивая, вложил в дрожащие пальцы графа бокал вина.

— Держи, тебе сейчас это не повредит. Когда моя Амелия рожала нашего первенца, я чуть не поседел. Бродил по коридору, как неприкаянный, пил один кубок за другим, а потом, когда всё закончилось, отключился прямо в кресле, не дождавшись, пока малыша выкупают и запеленают.

Граф машинально поднёс бокал ко рту и опустошил его в три глотка. Волнение никуда не ушло, но хотя бы его перестало бить ознобом.

— Всё будет хорошо, Эдмонд, — добавил король. — Духи не оставят ни роженицу, ни младенца, и совсем скоро ты обнимешь малыша и поцелуешь жену. Я надеюсь, на этот раз у тебя родится девочка — и лет через двадцать мы с тобой породнимся.

Арвид посмотрел на него, и впервые за эти часы его губы тронула слабая улыбка.

— Тебе мало, что Алан с Марком до того сдружились с твоим Филиппом, что не хотят надолго расставаться? — спросил он с усмешкой. — Напоминаю, на что нам уже пришлось пойти: устроить прямую дорогу от Сафира до королевства и держать вдоль неё сменные упряжки. Теперь путь в гости занимает три часа вместо трёх дней, но от этого не легче — дети так и кочуют из замка во дворец и обратно. Скоро, боюсь, они начнут требовать, чтобы мы построили для них отдельный дом на полпути.

Король рассмеялся и похлопал графа по плечу.

— Я этому только рад, — сказал он. — Моему наследнику такое общение только на пользу. А дружба, завязавшаяся с детства, — самая крепкая. Пусть кочуют, мне не жалко, лишь бы были здоровы и счастливы.

Они никогда не вспоминали, как прошла их первая встреча, но эта история, переходя из уст в уста, обросла такими подробностями, что уже никто не мог сказать наверняка, что в ней правда, а что — вымысел.

По слухам, король Эдуард Третий когда-то ехал свататься к Илларите, но опоздал и прибыл на следующий день после похорон графа Пьетро. Его величество, человек неглупый и с хорошим чувством юмора, окинул взглядом траурные ленты, потом посмотрел на лица молодожёнов, которые, несмотря на скорбь, светились такой любовью, что даже самый чёрствый наблюдатель не мог бы усомниться в их чувствах.

И сделал правильные выводы.

Он не стал требовать объяснений, а просто пожал плечами, принял поражение с достоинством и, пожелав новобрачным счастья, уехал восвояси. Правда, перед отъездом он шепнул графу Арвиду, что если тот когда-нибудь решит, что ему нужна помощь или совет, то королевский двор всегда открыт для него и его прекрасной супруги.

Арвид, услышав это, улыбнулся и ответил, что ценит такую щедрость, но, пожалуй, пока справится сам.

— А если всё же понадобится помощь, — добавил он, — я знаю, к кому обратиться.

Король рассмеялся, хлопнул его по плечу и, вскочив на коня, ускакал в сторону своих владений, оставив после себя только облако пыли и добрую память о человеке, который умел проигрывать красиво.

Спустя несколько месяцев, когда Илларита уже ждала первенца, в Сафир пришло приглашение. Король Эдуард, оправившись от дипломатического фиаско, нашёл своё счастье в лице юной графини Амелии де Линьер. Эта девушка обладала весьма привлекательной внешностью и лёгким характером. А также особенной внутренней красотой, которая не бросается в глаза, но со временем раскрывается, как бутон в лучах утреннего солнца.

Илларита и Арвид, разумеется, не могли отказаться.

Свадьба удалась на славу — шумная, весёлая, с песнями, плясками и бесконечными тостами. Илларита, глядя на сияющую невесту, вспомнила свой собственный день и невольно улыбнулась. Амелия, заметив её взгляд, улучила момент, подошла и тихо спросила:

— Я слышала, что мой супруг когда-то просил вашей руки… Но вы предпочли выйти за графа… Скажите, миледи, вы счастливы в браке?

— Счастливее, чем могла мечтать, — ответила Илларита. — Его величество прекрасный человек, но сердцу не прикажешь, и моё выбрало Арвида.

С этого короткого, но искреннего разговора началась их дружба. Женщины быстро нашли общий язык — их объединяли не только мужья, но и общие интересы, одинаковый взгляд на жизнь и дети, которые, словно по наитию, тоже потянулись друг к другу. Они переписывались, обменивались подарками, а когда выпадала возможность, встречались и подолгу сидели за чашкой чая, обсуждая то бытовые вопросы, то последние новости или маленькие женские тайны.

Мужья, в свою очередь, радовались, что их жёны стали добрыми подругами. Со временем Арвид и Эдуард стали такими друзьями, какими могут быть только независимые, самодостаточные мужчины — без лишних сантиментов, но с твёрдой уверенностью, что в трудную минуту один всегда придёт на помощь другому.

Внезапно, вырвав графа из размышлений, из-за дверей раздался тонкий, требовательный крик новорождённого. Мужчины переглянулись и, не сговариваясь, синхронно отставили бокалы в сторону — Арвид на ближайший подоконник, король на стул — и рванули к дверям. Но войти не получилось, потому что навстречу им выглянула раскрасневшаяся и запыхавшаяся повитуха.

— Нет-нет, ваше сиятельство, вам пока сюда нельзя! — воскликнула она.

И заметив за спиной графа короля, добавила уже строже:

— А вам, ваше величество, тем более! Сначала мы приведём миледи и ребёнка в порядок. Дайте нам время!

Арвид замер на месте и засыпал повитуху вопросами:

— С моей женой всё хорошо? Графиня здорова, благополучна? Никаких осложнений? А ребёнок? Он здоров? Кто у нас родился?

Повитуха, опомнившись, всплеснула руками и виновато прижала их к груди.

— Ах, дырявая моя голова! — охнула она. — Простите, милорды, забыла о самом главном! Её сиятельство в полном порядке, и малыш тоже. У вас, ваше сиятельство, крепкая и красивая дочка.

Арвид прошептал одними губами, не веря своему счастью:

— Дочка…

Король, услышав это, воскликнул с такой искренней радостью, будто речь шла о его собственном ребёнке:

— Девочка! Наконец-то мы разбавим нашу банду сорванцов — Филиппа, Алана и Марка — хоть одной приличной особой!

Наконец дверь снова отворилась, и повитуха, улыбаясь, жестом пригласила его войти. Арвид, не чуя под собой ног, бросился через порог и сразу устремился к кровати, где лежала Илларита.

Он опустился на колени у края постели, взял её руку и поцеловал, а потом долго смотрел в глаза любимой, проверяя — точно ли она в порядке, вдруг повитуха что-то от него скрывает?

Но жена улыбнулась ему счастливой, чуть сонной улыбкой, и он понял — всё хорошо.

Всё действительно хорошо!

— Ты чудо, — прошептал он, целуя её, — самое настоящее чудо. Спасибо тебе за нашу дочь, за сыновей и за то, что ты есть.

Она слабо сжала его пальцы в ответ и кивнула в сторону люльки, стоявшей у окна. Арвид поднялся, подошёл и, боясь дышать, заглянул внутрь.

Маленькая девочка лежала в ворохе кружев и лент, сжав кулачки и нахмурившись во сне, будто всё ещё не могла решить, нравится ли ей этот, такой яркий и шумный, новый мир. Он взял её на руки и почувствовал, как в груди разливается щемящее тепло.

— Здравствуй, солнышко, — прошептал граф, глядя в крошечное личико. — С днём рождения, малышка Элинор! Мы тебя так ждали!

Девочка, словно услышав своё имя, разжала кулачок и открыла глаза, синие, как весеннее небо.

Граф стоял у окна, прижимая к груди крошечную дочку, и смотрел, как медленно гаснет закат, окрашивая небо в золотисто-багряные тона. Илларита, утомлённая, но счастливая, дремала на кровати, и её тихое, ровное дыхание было самой убаюкивающей музыкой, какую он когда-либо слышал.

Незаметно летели годы.

Элинор, которую в детстве прозвали «солнышком», превратилась в прекрасную девушку с добрым сердцем и твёрдым характером. Она выросла и, как и мечтал король Эдуард, стала женой его старшего сына, принца Филиппа. Королева Амелия души не чаяла в невестке, а сам король, глядя на их с сыном любовь и согласие, только улыбался и говорил, что этот брак был заключён на небесах.

Алан, старший сын четы Сафир, в девятнадцать лет неожиданно стал герцогом де Эмер.

Виллем так и не дождался рождения мальчика — после четвёртой дочки, с интервалом в три и четыре года, Дедея родила ещё двоих. И на этом её организм забастовал — больше ни одной беременности ни случилось.

Последние годы его светлость провёл затворником, редко выходя в свет и почти не общаясь с соседями, а его брак давно превратился в пустую формальность. Супруги не поддерживали друг друга, не радовались и не печалились вместе, потому что между ними не осталось ничего, кроме взаимной ненависти и усталости.

Возможно, они прожили бы намного дольше, но глупая, случайная смерть оборвала жизнь герцога: он оступился на лестнице, возвращаясь поздно ночью в свои покои, и неудачно упал, сломав шею. Вслед за ним ушла и Дедея — её сердце остановилось, и она так и не узнала, что муж опередил её всего на три часа.

Рассудительный не по годам Алан свалившемуся на голову бремени не обрадовался, но наследство принял и вскоре доказал, что достоин носить титул герцога де Эмер. Женился он в двадцать четыре года на доброй и скромной леди Сесилии, дочери одного из северных баронов. У них родились сын и дочь, и некогда пришедшее в упадок герцогство под его управлением буквально расцвело.

Марк остался в Сафире. Он возглавил графство после отца, продолжив его дело с той же мудростью и заботой о людях. Второй сын подарил Арвиду и Илларите внука и двух внучек.

Под разумным и рачительным хозяином Перекрёсток Дорог не простаивал ни одной минуты. Купцы, торговцы и простые люди, съезжаясь со всех концов света, сокращали свой путь, следуя безопасными дорогами графства. А подданные благословляли графов за справедливость и доброту.

Дочери Виллема, как только выросли, довольно быстро вышли замуж далеко за пределами герцогства. Ни одна из них не помянула родителей добрым словом, предпочитая навсегда вычеркнуть их из своей жизни. А вот с тёткой Илларитой и её детьми они общались охотно и часто писали письма, рассказывая о своей новой жизни.

Но это будет позже.

А пока граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, сидел в любимом кресле, баюкая на руках новорождённую дочку, и думал о том, что когда-то, много лет назад, он оказался на пороге этого замка, не зная, что его ждёт дальше. Тогда он был изгнанником, беглецом, человеком без дома и без надежды.

А теперь у него было всё — любовь, семья, дом, будущее. И он знал, что никакие бури, испытания или козни врагов не смогут этого отнять. Потому что настоящее счастье не в богатстве и не во власти, а в том, чтобы встречать утро вместе с любимым человеком, слышать смех детей и любоваться рассветом, веря, что завтра наступит новый день.

И Арвид знал: он встретит его с улыбкой, потому что теперь у него было ради чего просыпаться.

Конец.