Виллем не признавал поражений.

Однажды, в молодости, он увидел роскошного жеребца редкой масти, с огненным взглядом, выносливого и быстрого. Хозяин наотрез отказался продавать коня, сколько бы золота ему ни предлагали, ибо жеребец был его гордостью и последней радостью в жизни.

Виллем не стал спорить и уговаривать — он подождал полгода, в течение которых несговорчивый неожиданно для себя лишился выгодных контрактов. А после нескольких ловко подстроенных слухов — поддержки соседей и доброго имени.

И когда разорённый и всеми покинутый старик пришёл к герцогу просить помощи, Виллем, усмехнувшись, предложил ему выбор: конь или жизнь. Барон выбрал жизнь, но, поговаривали, прожил недолго. А жеребец пополнил конюшню герцога.

Другой раз его светлость положил глаз на очень удобный участок земли — пахотное поле, через которое можно было спрямить дорогу, сократив путь почти на два дня. Богатый купец, чьи предки испокон веков владели этой землёй, сначала наотрез отказался её продать, а затем выдвинул встречное условие: он разрешает строить дорогу, но с каждого, кто по ней пройдёт или проедет — будь то пешеход, всадник или целый обоз — будет взиматься плата. Купец не хотел упускать прибыль, а Виллем, разумеется, не собирался ею делиться.

Он не стал спорить и торговаться, а просто подождал год, в течение которого у купца одна за другой сгорели четыре лавки. Разумеется, совершенно случайно — из-за оставленных без присмотра свечей. Потом пропал караван с товаром — и тоже ничего удивительного, ведь в лесах вовсю орудуют лиходеи. А в довершение всего герцог подослал к единственному сыну глупца своих людей. Те ловко обыграли юношу в карты, а затем подсунули ростовщика, который дал ему денег под залог отцовской земли. Отец, пытаясь спасти и имущество, и сына, влез в ещё большие долги и, в конце концов, не смог расплатиться. Имущество ушло с молотка, поле отошло герцогу за бесценок, а сам купец, разорённый и опозоренный, закончил свои дни в богадельне.

Такова была натура его светлости — он готов идти по головам и утопить в крови любого, кто встанет на его пути, но не отступить.

Ни за что.

Лорд Виллем не желал отпускать Иллариту не из-за внезапно проснувшейся привязанности, а потому что не мог проиграть женщине, которую сам же отверг, презирал, унижал и от которой избавится, когда в ней отпадёт надобность!

Это было уже не просто желание — это стало навязчивой идеей, смыслом его существования! Слишком много было поставлено на карту: не только Перекрёсток и графство, не только власть и богатство, но и его собственная гордость.

Илларита не имела права быть счастливой, улыбаться и рожать детей от другого мужчины! Её место было рядом с ним — пусть даже в цепях или в ненависти! А если в процессе она погибнет, то будет лежать на его погосте!

Поэтому когда брачная вязь исчезла, оставив на коже лишь лёгкий след, Виллем не поверил, что всё кончено навсегда и не собирался сдаваться из-за прихоти духов!

И параллельно с поисками пути в Сафир он требовал от жрецов рецепт, как лучше упросить духов, перерывал древние манускрипты в своей библиотеке, допрашивал странствующих магов и торговцев редкими артефактами. И однажды, когда он уже почти отчаялся, нашёлся старый, полуслепой жрец, который за горсть золотых монет рассказал о забытом ритуале, способном восстановить даже расторгнутый брачный союз.

Нужно было в определённом порядке нарисовать брачные руны и принести духам большую жертву. Порядок рун жрец помнил плохо, но герцог посулил ему щедрые дары, если старик сумеет нарисовать руны на бумаге. И тот засел за работу…

А Виллем понял, что готов утопить в крови половину графства, раз это поможет вернуть жену, а вместе с ней — доступ к Перекрёстку Дорог. И с утроенным энтузиазмом принялся искать новый способ выкрасть строптивую графиню: перебирал возможных посредников, назначал награды за любую информацию о слабых местах Сафира. А ещё лихорадочно рылся в старых картах в поисках забытых троп и тайных ходов, через которые можно было бы проникнуть в графство в обход артефактов.

Он засылал гонцов к бывшим союзникам, угрожая и умоляя, торгуясь и обещая золотые горы, и с каждым днём его одержимость становилась всё более мрачной, а надежда — всё более призрачной.

Прошли недели с тех пор, как он в последний раз стоял у закрытой границы Сафира, сжимая в кулаке бесполезную плеть и чувствуя, как бешенство душит его, не находя выхода.

Сначала он попытался действовать через людей, которых можно было подкупить, но каждый раз его попытки оказывались тщетными, не приближая его ни на шаг к заветной цели.

Потому что одни шпионы исчезали бесследно, другие решали срочно сменить хозяина и сбегали в другую страну, а третьих вычисляли ещё на границе и немедленно вышвыривали вон с приказом никогда не возвращаться.

Тогда Виллем попытался действовать через дальних родственников Пьетро, надеясь, что те помогут ему повлиять на старого графа. Он слал им письма, обещал золото и должности, намекал, что Илларита не способна править без мужа, что сама она вовсе не против вернуться. Но родственники, помнившие, чем кончились прошлые попытки перечить Пьетро, предпочитали отмалчиваться или отвечали уклончиво.

Тогда герцог попытался нанять троих наёмников, наказав им тайно проникнуть в графство и похитить Иллариту. Но те, узнав, что им предстоит пересечь границу, охраняемую древними артефактами, потребовали таких денег, каких у герцога не было.

Внезапно оказалось, что его казна за последний год изрядно оскудела: сначала он швырял деньги направо и налево — на драгоценности для Дедеи, на подкуп и оплату шпионов и себе тоже ни в чём не отказывал. Но без проезда через Сафир доходы Эмера таяли на глазах, а расходы только увеличивались.

Тогда он попытался найти союзников среди соседей. Он снова отправлял письма, опять обещал и даже угрожал, но никто не хотел ссориться с графом Пьетро, у которого за спиной стояли благословение духов и поддержка нескольких могущественных домов.

А когда слухи о телодвижениях герцога де Эмер дошли до короля Эдуарда, к его светлости прилетел вестник, от содержания которого у Виллема похолодело внутри:

«Забудь о леди Илларите! Когда придёт время, я сам распоряжусь её судьбой и выберу для неё мужа».

Связанный теперь по рукам, милорд рвал и метал, но сделать ничего не мог. Он привидением бродил по замку, срывая злость на слугах, и не замечал, насколько осунулось его лицо, как глубоко запали глаза и поседели виски. Герцог де Эмер потерял счёт времени, перестал следить за собой и почти не выходил на свет, проводя дни и ночи в полумраке кабинета, где стены, казалось, пропитались его бессильной яростью.

Его светлость был готов воевать со всем и каждым, но только не с королём. Этот противник оказался ему не по зубам, и от этого ярость его становилась только горше и беспомощнее.

А пока лорд терзался в своём кабинете, строя новые, несбыточные планы по возвращению Иллариты, в другом конце замка его фаворитка тоже не находила себе места.

Дедея, чьё положение с каждым днём становилось всё более шатким, а надежды — всё более призрачными, чувствовала, как мир, который она так тщательно выстраивала последние месяцы, рушится на глазах.

Ещё недавно, когда Илларита была женой Виллема и он заставлял её прислуживать Дедее, та купалась в лучах его внимания. У неё было всё, что она могла пожелать — подарки, ласка, обещания и власть над той, кто была законной герцогиней. Но стоило герцогу развестись, и Виллем заметно охладел к матери своего первенца.

Во-первых, он перестал навещать её по ночам.

Может быть, из-за выросшего живота, который уже невозможно было скрыть под просторными платьями, может быть, потому что она больше не была запретным плодом, который нужно прятать от всех, а может быть, потому что она напоминала ему о том, чего он лишился?

И, во-вторых, теперь Виллем почти не дарил ей подарков, а когда она приходила к нему сама, с трудом скрывал раздражение. И почти сразу отправлял е восвояси.

Она не знала, что делать, и не понимала, почему всё пошло не так.

Когда Виллем освободился от графини, Дедея подумала, что теперь он непременно на ней женится — иначе зачем он всё это затеял и задаривал е подарками? Однако дни складывались в недели, недели перетекали в месяцы, но герцог даже не заикался о браке.

А когда она, не выдержав, сама подняла эту тему, милорд накричал на неё, выгнал из своей комнаты, велел не лезть в его дела и помнить своё место.

Она умчалась в свои покои в растрёпанных чувствах и несколько дней изводила прислугу.

А потом случилось страшное…

Однажды ночью Дедея решилась навестить герцога, в надежде, что она сможет растопить лёд и вернуть им прежнюю страсть. Подойдя к двери его покоев, она услышала, как пьяный Виллем разговаривает сам с собой. Фаворитка замерла, прижавшись ухом к щели, и то, что она услышала, заставило её кровь застыть в жилах.

— Зачем мне этот бастард? — бормотал герцог, обращаясь то ли к пустой бутылке, то ли к теням, плясавшим на стенах. — Сначала она была забавна — помогала унижать графиню, тешила самолюбие. А теперь-то она мне зачем? Родит — младенца в приют, а её саму… куда подальше. Например, в бордель — хоть что-то из потраченного на неё отобью.

Герцог отхлебнул из бокала и, икая, продолжил:

— Даже если я успею вернуть жену до родов, выдать чужого ребёнка за сына графини теперь всё равно не получится! Люди не поверят, что женщина, которую ник-к-кто не видел с животом, вдруг родила. От обоих надо избавляться! От неё — когда родит, от него — как только родится. Ни к чем-му мне лишние свидетели и лишние проблемы.

Дедея, прижимая руку ко рту, чтобы не закричать, по стеночке отошла от двери.

Она и раньше знала, что Виллем ищет способы вернуть Иллариту, и думала, что со временем он забудет, успокоится и смирится. Но теперь ей стало понятно: он не смирится никогда.

И её сын, первенец и наследник герцога де Эмер, не нужен ему ни сейчас, ни потом. Как и она сама.

Женщина тихо вернулась в свои покои и, только выгнав служанок, позволила себе рухнуть на кровать и разрыдаться в голос.

Она плакала, не сдерживаясь, не зажимая рта подушкой и не боясь, что кто-то услышит её отчаянные, сдавленные всхлипы…

Её мечты о богатстве и власти, о том, что она станет герцогиней, а её сын унаследует титул, разбились о холодное равнодушие. Герцог просто её использовал и теперь готов был выбросить, как ненужную вещь.

Дедея плакала до головной боли, до сухости в глазах, пока слёзы не кончились и на смену отчаянию не пришла пустота. Плакала и проклинала тот день, когда согласилась стать любовницей человека, который не способен любить, жалеть и ценить тех, кто ему предан.

Она опомнилась только тогда, когда сквозь неплотно задёрнутые шторы в комнату начал пробиваться бледный, рассветный свет. И в тот же миг её осенило: Виллем потерял интерес, от прежних союзников не осталось и следа и даже слуги её ненавидят. Но есть те, кто не отказывает просящему, если тот приносит достойную жертву.

Духи предков!

Дедея с трудом поднялась с кровати, вытерла остатки слёз и, неуклюже переваливаясь из-за большого живота, покинула свои покои. Её путь лежал в храм.

Туда, где, как она надеялась, могли её услышать и, быть может, подсказать выход из ловушки, в которую она сама себя загнала.