После того раза, когда Виллем пытался пройти на территорию графства, воцарилось обманчивое затишье.

Граф Пьетро не стал полагаться на удачу и лично съездил к рубежу. Он провёл там целых три дня, перенастраивая пограничные столбы так, чтобы они сами фильтровали проезжающих. Теперь перед подданными герцогства Эмер граница закрывалась сама собой, стоило им приблизиться на расстояние полёта стрелы. Артефакты древней работы, доставшиеся Сафиру от прадедов, не подвели — ни один человек из владений Виллема не мог ступить на землю графства.

Пьетро вернулся в замок усталый, но довольный. Илларита встретила его на крыльце, подала руку, помогла спуститься с коня.

— Всё сделал, дочка, — сказал он, погладив её по голове. — Теперь ни сам герцог, ни его подданные не смогут попасть на наши земли. И можно больше не переживать, что он сумеет тебе навредить или выкрасть.

Последнее весьма тревожило графа, ведь он понимал: герцог Виллем сразу не успокоится. Судя по его планам, он поставил на кон слишком много, чтобы отступить при первой же неудаче. И Арвид полностью разделял его опасения.

Единственно, оба старались не высказывать их при Илларите. Девушка и так настрадалась — зачем её лишний раз тревожить? Пусть отдохнёт и придёт в себя. А решать проблемы должны мужчины.

И уже через неделю у Перекрёстка началось настоящее столпотворение — всё пустое пространство перед въездом заполнили обозы и кареты желающих проехать через территорию графства. С обратной стороны границы собрались купцы, которые направлялись в Эмер — и не могли двинуться дальше, потому что их не пропускала стража.

При этом подданные Сафира и путешественники с купцами, направляющиеся в другие государства, проезжали беспрепятственно. Артефакты работали чётко: свой — пожалуйста, чужой — стой и жди, пока стража не разберётся.

Разумеется, такие события не прошли мимо внимания окружающих. Весть, что брак наследницы Сафира аннулирован, разлетелась по миру уже через несколько дней. Зерцала знати не успевали остывать, гонцы скакали во все концы, разнося новость: графиня Илларита де Сафир свободна и больше не связана узами брака с герцогом де Эмер!

И Пьетро не на шутку встревожился, ожидая наплыва женихов.

— Налетят, как пчёлы на мёд, — ворчал он за ужином. — Знают, что дочка моя хороша, да ещё и с таким приданым… Ох, чует моё сердце, покоя нам не будет.

Илларита только отмахивалась.

— Пусть приезжают, папа! Как приедут, так и отправятся восвояси — я теперь долго не захочу никакого «замуж»! Спасибо, уже один раз там побыла — и мне не понравилось…

Арвид молчал, не вмешиваясь. Ведь он здесь всего лишь гость. Да, граф относится к нему с приязнью, и за последние дни они неплохо узнали друг друга. Но он всё равно здесь чужой, ещё и родной брат герцога, который так жестоко обошёлся с Илларитой.

Понятно, что при всём хорошем отношении Пьетро и благодарности, которую тот испытывал к Арвиду за спасение дочери, полной откровенности между ними пока быть не могло.

Между тем освобождение от ненавистного брака пошло Илларите на пользу.

Оба графа смотрели на неё и наглядеться не могли — юная леди так расцвела, будто родилась заново.

Спокойные дни, проведённые в родном доме, подействовали на неё благотворно: ушли тени из глаз, сошли синяки и зажили ссадины, кожа рук снова стала мягкой и нежной. И даже походка графини стала легче — будто с её плеч свалилась непосильная ноша.

Девушка больше не оглядывалась на дверь, не вздрагивала от каждого шороха. Спала спокойно, ела с аппетитом, смеялась — искренне, звонко, как в детстве.

Волосы её понемногу отрастали, но пока ещё были короткими — едва доставали до плеч. Илларита продолжала прятать их под сетку. И в этом неожиданном обличье была своя нежная и трогательная прелесть.

Глаза её, раньше льдистые, прозрачные, теперь потеплели, заиграли синевой. Щёки порозовели, губы стали ярче. Она носила простые платья — светлые, воздушные, не стесняющие движений. И в них казалась ещё моложе, ещё беззаботнее, словно Лари сошла с картины старого мастера.

Граф смотрел на дочь и вспоминал времена, когда они были все вместе — он, жена, две девочки. Времена, когда они были счастливы.

А ещё младшая дочь сильно напоминала ему собственную мать — бабушку Лари. Если взглянуть на её портрет тех лет, легко заметить: внучка стала живым воплощением юной леди Аларии.

— Ты становишься всё больше похожа на неё, — сказал он однажды, и голос его дрогнул.

Илларита ничего не ответила — только подошла, обняла и поцеловала в щёку.

Арвид проводил с ней почти всё свободное время.

Обычно они медленно гуляли по саду, подолгу останавливаясь у цветов, которые Илларита любила больше всего. Арвид слушал её рассказы о детстве, о Милитте, о матери, которую она знала по рассказам старшей сестры и отца. Сам он говорил мало — больше слушал, запоминал каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку.

Иногда они сидели на скамейке у пруда, кидая рыбам хлебные крошки и наблюдая, как те дерутся за самые вкусные кусочки. Иногда — в библиотеке, листая старые книги, которые Илларита помнила с детства.

Или ходили в конюшни, к мерину, который помог им избежать возвращения в замок Виллема.

Пожилой конь уже полностью оправился после изнурительного перехода и чувствовал себя превосходно. Ларита завела за правило раз в день непременно его навещать, и Арвид, если в этот момент его присутствие не требовалось графу Пьетро, неизменно её сопровождал.

При виде гостей мерин, которому дали имя Крепыш, каждый раз радовался встрече. Может быть, потому что леди и лорд никогда не приходили с пустыми руками? Или он просто приветствовал людей, знакомство с которыми подарило ему новую жизнь?

Дни собирались в неделю, а неделя за неделей незаметно сложились в месяц — ровно столько прошло с момента возвращения Иллариты в родной дом.

И пока всё шло даже лучше, чем она боялась. Но Лари понимала, что это затишье ненадолго: хотя до сих пор Виллем предпринял только одну попытку её вернуть, это не значило, что он отступил.

Но Арвид события не торопил — просто жил, наслаждаясь общением с той, кто давно украла и его сердце, и его сны.

Молодой лорд понимал, что после того кошмара, который устроил ей Виллем, леди нужно время, чтобы привыкнуть к свободе, к новой жизни, к тому, что можно не бояться.

И он терпеливо, молча, без намёков и требований ждал, когда она окончательно оттает.

Иногда их взгляды встречались, и тогда Арвид чувствовал, как его сердце пропускает удар. В её глазах он видел благодарность и что-то ещё — то, чему он не решался дать имя.

— Вы скучаете по дому? — спросила она однажды, провожая взглядом закат. — По… брату и вообще?

Арвид ответил честно:

— Не знаю. Брат едва меня не убил, а замок… Это только стены. С возрастом я понял: дом там, где тебя ждут.

Илларита улыбнулась и положила ладонь на его руку. Всего на одно мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы сердце мужчины сделало кульбит и рвануло вскачь…

22.2

Изначально граф де Монтерей появился в замке рода Сафир в качестве гостя, но через несколько недель его статус изменился: Арвид перешёл в категорию «друг их сиятельств», а потом и «доверенное лицо графа Пьетро».

Произошло это не сразу, а постепенно и ввиду новых обстоятельств. Дело в том, что отец Иллариты сдавал прямо на глазах, словно изнутри его точила неизлечимая болезнь.

Лекари пытались помочь, но только руками разводили:

— Это возраст, милорд. К сожалению, эликсир вечной молодости до сих пор не найден.

Какое-то время лорд ещё держался, ведь на нём лежала ответственность за дочь и за государство. Но постепенно силы его иссякали, и однажды Пьетро не смог сесть на лошадь.

Илларита тревожилась, замечая, что отец стал быстрее уставать, чаще сидеть в кресле у камина, подолгу дремать днём. Арвид успокаивал её:

— Ваш отец нуждается в покое — помните, что говорили целители? Пусть отдыхает. Вы справитесь.

И она справлялась, но не одна: некоторые обязанности его сиятельства графу Арвиду пришлось взять на себя, ведь не всё можно было поручить женщине!

Сначала, пока Пьетро выдерживал поездки в коляске, Арвид сопровождал его в объездах дорог Перекрёстка — не вместо него, а рядом. Он внимательно смотрел, слушал, запоминал. И не молчал, если граф интересовался его мнением.

Затем Пьетро как-то незаметно переложил на графа де Монтерей часть хозяйственных хлопот. Он всё ещё сам проверял счета, но договариваться с купцами и следить за порядком стал уже Арвид. Также молодой лорд помогал управляющему разбирать поступающие бумаги — и каждый раз, находя что-то важное, нёс Пьетро, чтобы тот сам принял решение. Ещё он взял на себя приём просителей — не каждый день, а тогда, когда его сиятельство чувствовал себя особенно нехорошо.

И в дополнение ко всему Арвид взялся обучать местных стражей, показывая им новые приёмы боя — но делал это не как хозяин, а как старший товарищ, делясь опытом.

Граф Пьетро смотрел на него и благодарно кивал.

— Ты умён и хорошо воспитан, обладаешь обширными знаниями, но не выпячиваешь их, а разумно применяешь, стараясь никому не навредить. Ты не лезешь вперёд, это дорогого стоит. Илларите повезло, что она встретила тебя.

Арвид качнул головой:

— Это мне повезло, ваше сиятельство! Вы дали мне приют, защитили от брата и не выдали, когда он этого потребовал. Самое малое, чем я могу отплатить за вашу доброту — снять с ваших плеч часть забот. А с вашей дочерью мы просто добрые друзья.

Граф улыбнулся и ничего не сказал. Только хлопнул его по плечу и ушёл в свои покои.

Несколько недель пролетели незаметно, но идиллия оказалась недолгой — случилось то, чего граф и опасался: в Сафир повалили женихи.

Вернее, не сами женихи, а их посланники.

Первым прибыл гонец от герцога Западного предела — высокого, сухопарого мужчины лет сорока, славившегося своей бережливостью, граничащей со скупостью. Герцог Лотар правил суровыми землями у самого моря, славился железной хваткой и тем, что уже дважды овдовел. Поговаривали, что обе предыдущие жены Лотара не выдержали сурового климата его страны и сурового нрава самого супруга.

Посланник вручил графу Пьетро тяжёлый ларец с золотыми монетами — ровно столько, сколько требовал обычай, ни больше ни меньше. А для Иллариты привёз шкатулку из тёмного дерева, инкрустированную перламутром. Внутри оказалось жемчужное ожерелье — красивое, но из жемчуга недорогих сортов.

— Его светлость герцог Лотар, — важно произнёс посланник, — предлагает прекрасной леди Илларите свои руку и сердце, а также защиту землям графства от любых врагов.

Пьетро вежливо поблагодарил, но ответа не дал, сказав, что дочь ещё не отошла от предыдущего брака и нуждается в покое.

Посланник разочарованно откланялся, пообещав передать своему господину слова его сиятельства.

Вторым прибыл гонец от князя Срединного государства — молодого, двадцати пяти лет от роду, известного своей любовью к роскоши и женскому полу. Князь Радомир был хорош собой, богат, но имел репутацию человека ветреного и ненадёжного.

Посланник, одетый в парчу и бархат, вручил графу Пьетро расшитый золотом кошель с монетами — вдвое больше обычного. А для Иллариты прислал целый сундук: шёлковые платья, меха, драгоценности, духи, зеркала.

— Его светлость князь Радомир наслышан о красоте и добродетелях леди Иллариты и горит желанием быть ей представленным. Он обещает сделать её своей единственной княгиней и окружить такими роскошью и заботой, что она забудет о прежних невзгодах.

Илларита, слушавшая этот разговор из-за двери, только фыркнула и ушла в сад, даже не взглянув на дары.

— Передайте вашему господину, — сухо ответил Пьетро, — что моя дочь не готова к новому браку. Я благодарю князя за достойные подарки и лестное предложение, но вынужден отказать.

Посланник, не ожидавший такого ответа, растерянно поклонился и удалился.

Третьим — и самым неожиданным — оказался гонец от самого касика Шамиля, правителя бескрайних степей за Восточным пределом. Касик был немолод — ему перевалило за пятьдесят, — но его власть простиралась на земли, которые по площади превосходили многие другие государства. А ещё у него был гарем, в котором насчитывалось более сотни жён и наложниц, и множество детей, старшие из которых уже имели собственное, причём, совершеннолетнее потомство, а младшие только учились ходить.

Посланник — смуглый, с чёрными, как смоль, глазами, в длинном цветном халате и тюрбане — вручил графу Пьетро богатые подношения: ковры ручной работы, золотые блюда, драгоценное оружие и мешок с золотыми монетами, который едва подняли двое слуг.

— Великий касик Шамиль, — торжественно произнёс посланник, — наслышан о красоте графини Иллариты и готов стать её мужем. Более того, касик намерен провозгласить леди Иллариту любимой женой и дать ей власть над всеми женщинами в его доме. И ни одна из его жён и наложниц не посмеет ей перечить. А также касик Шамиль дарит леди Илларите, как своей любимой супруге, одну ночь каждую неделю, которую она будет проводить в его постели.

Для самой графини посланник привёз роскошные подарки: шкатулку с рубинами, сапфирами, изумрудами, пару золотых браслетов с гравировкой и воздушный шарф из драгоценной ткани, стоивший, наверное, целое состояние.

Илларита, узнав о предложении, сначала рассмеялась, потом побледнела.

— Сотня жён? — переспросила она. — И я должна быть главной над ними? Благодарю покорно, лучше в реку, чем такая жизнь!

Пьетро тоже не пришёл в восторг.

— Передайте вашему господину, — сказал он твёрдо, — что наши женщины не привыкли делить мужа с сотней других. Мы не восточные люди, у нас брак предполагает верность и взаимное уважение. Моя дочь достойна стать единственной!

Посланник ничуть не смутился. Он лишь склонил голову и ответил:

— Великий касик предполагал, что ввиду узости взглядов вы можете не оценить столь щедрое предложение. Он не обижается и готов ждать, когда разум возобладает над привычкой. Его предложение остаётся в силе.

Затем посланник поклонился и вышел, оставив после себя тяжёлый аромат благовоний.

Илларита долго сидела молча, глядя на груду подарков, а потом произнесла:

— Папа, если завтра приедет ещё один жених, я убегу в лес. Честное слово.

Пьетро только вздохнул и велел слугам унести дары.

Арвид, который всё это время держался в тени, наблюдал за происходящим с мрачным лицом.

Он ничего не говорил, не вмешивался, не давал советов. Но каждый вечер, когда Илларита удалялась в свои покои, он подолгу сидел у окна, глядя на дорогу, по которой уехали посланники, и думал о своём.

О том, что он здесь — никто.

Чужой.

Изгнанник.

И хоть граф Пьетро относится к нему с благодарностью и уважением, это всё равно не делает его равным с теми, кто владеет землями и титулами.

«Что я могу ей предложить? — думал он . — У меня ничего нет. Ни замка, ни земель, ни богатства. Только имя, и то проклял собственный брат».

Он вздыхал и отворачивался от окна, прогоняя бесполезные мысли. Но сердце не слушалось. Оно по-прежнему пускалось вскачь, стоило ему услышать её шаги или смех.

А Илларита, проходя мимо его покоев, всегда замедляла шаг. Словно хотела остановиться, но не осмеливалась.

Между ними натянулась тонкая, почти осязаемая нить, которую никто не решался оборвать — но и шагнуть навстречу тоже никто не мог. Эта хрупкая неопределённость превращала каждый день в пытку: надежда вспыхивала, чтобы тотчас погаснуть, оставляя после себя только тревогу. Они оба страдали от невысказанности, оба ждали одного слова, одного взгляда — и оба молчали. Мечтали переступить невидимую грань, но оставались по разные её стороны, пленники собственных страхов.

Так и жили — на качелях между томительным желанием быть вместе и ледяной неуверенностью, которая не давала сделать первый шаг.

Пока однажды вечером герцог Виллем не напомнил о своём существовании…