Виллем вернулся в замок, когда солнце уже село.

Он въехал в ворота верхом — на чужом коне, чёрном, как и его собственный, но более коренастом, с широкой грудью и мощными ногами. Коня он забрал в первом же поселении на своей земле, и ему было плевать, что этот конь — кормилец крестьянской семьи. Поселянам просто не повезло: именно их лошадь оказалась единственной в селении свежей и достаточно молодой. Он — сюзерен и имеет право отнимать у подданных не только движимое или недвижимое имущество, но и саму жизнь. Если же конь выдержит скачку, владельцы смогут забрать его из замковой конюшни. А падёт — что ж, такова их судьба.

Крестьянский конь выдержал. Правда, он скакал отнюдь не так быстро, как привык ездить герцог, постоянно переходя с галопа на рысь. Но главное — его светлость, наконец, добрался до дома.

Виллем спрыгнул с лошади и покачнулся, едва держась на ногах. Отбросил плеть, которой сегодня пришлось особенно поработать, и пошагал к замку грязный, злой, с запёкшейся кровью на рукаве.

При виде милорда стражники побледнели и вытянулись, но его светлость не удостоил их даже взглядом.

Внутри замка его встретила тишина. Слуги жались по углам, не смея поднять глаз. Виллем прошёл через большой зал, не раздеваясь, не глядя по сторонам. Потом остановился, словно вспомнив что-то важное, круто развернулся и отправился назад — на улицу, а оттуда уже к храму.

Святилище, где несколько поколений герцогов де Эмер сочетались браком, отпевали усопших и представляли роду новорождённых, встретило его полумраком и запахом воска.

Световые шары под потолком горели вполнакала, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Алтарный камень в центре сиял чистотой и излучал тусклое мерцание.

Его встречали трое священников.

— Милорд…

Но Виллем так на них зыркнул, что они тут же порскнули прочь и растворились в тенях.

Убедившись, что остался один, его светлость опустился перед алтарём на колени.

— Я всегда был благодарен родичам за жизнь, — сказал он громко, и голос его ударился о своды. — Неуклонно берёг доверенные мне земли, заботился о благополучии подданных и чтил память предков, регулярно посылая в храм щедрые дары! Но недавно духи меня предали — отобрали данное благословение и аннулировали мой брак с графиней де Сафир. Этот союз крайне важен для процветания герцогства, и я не понимаю — за что вы, духи, так со мной поступили?! Я требую внятных объяснений и исправления этой ошибки!

Тишина.

Ни шороха, ни дуновения, ни искры на алтарном камне.

— Я требую! — повторил он, ударив кулаком по каменной плите. — Я — герцог де Эмер! Ваша кровь течёт в моих жилах, и я имею право знать!

Ничего.

«А! — вспомнил герцог. — Дары ждут! Уже померли, а всё им мало!»

Виллем вытащил нож, срезал с камзола драгоценные камни, которые исполняли роль и украшений, и пуговиц. Затем бросил их на алтарь. Густо-красные рубины багровыми каплями прокатились по поверхности, пока не замерли в центре.

— Это мой вам дар! — объявил герцог. — Теперь я жду вашего ответа.

Алтарь оставался холодным. Драгоценные камни лежали там, где упали, — ни один не исчез.

Духи его жест не оценили.

— Мало дал? — буркнул его светлость. — Сейчас добавлю!

Он сорвал с пальца перстень с крупным рубином — фамильный, тот, что передавался из поколения в поколение. Швырнул на алтарь.

— Возьмите! Надеюсь, этого достаточно?

Подношения по-прежнему оставались нетронутыми.

Тогда герцог достал из кармана кошель и добавил его содержимое — золотые и серебряные монеты — к лежащим на алтаре драгоценным камням. Потом снял с шеи цепочку с медальоном и отправил следом.

— Берите! — шипел он, уже плохо себя контролируя. — Забирайте всё! Только скажите — за что? За что вы лишили меня жены, а нашу землю — выхода к Перекрёстку?!

Духи продолжали безмолвствовать, а груда даров не уменьшилась ни на один камень или монету. Всё лежало там, где упало, — мёртвое, ненужное, отвергнутое.

Виллем снова опустился на колени, упёрся лбом в холодный камень и замер.

— Что вам надо? — прошептал он. — Скажите! Я готов отдать всё, что у меня есть. Только ответьте — за что? Почему вы так со мной поступили?

И вдруг воздух дрогнул.

Световые шары под потолком вспыхнули ярче, а алтарный камень начал мерцать — сначала слабо, потом сильнее. По храму прошёлся ветер — холодный, злой, от дуновения которого по телу пробежала дрожь.

Голос пришёл ниоткуда — и сразу отовсюду. Шёпот, который складывался в слова, но было непонятно, откуда он исходит.

— Ты отдаёшь то, чего тебе не жалко, — произнёс он, и в голосе этом не было ни гнева, ни презрения — только холодная, бесконечная усталость. — Золото. Камни. Вещи. Что они значат для тебя? Ничего. Ты легко можешь их заменить такими же.

— Что вы хотите? — Виллем поднял голову. — Скажите!

— Отдай свою кровь, — прошептали духи. — Ту, что часть тебя и неразрывно с тобой связана.

Виллем не колебался ни секунды.

Он снова схватил нож — тот, что всегда носил за голенищем сапога — и полоснул по левой ладони. Кровь хлынула на алтарь, закапала на камень, потекла по его гладкой поверхности, пачкая дары и собираясь в тёмные лужицы.

— Забирайте! — крикнул он. — Забирайте, сколько надо!

И в этот миг ветер стих. Световые шары погасли почти полностью, оставив только тусклое мерцание.

— Нет, — сказали духи. — Не так.

— А как? — Виллем замер, прижимая раненую ладонь к груди. — Сколько вы ещё будете надо мной издеваться?!

— Отдай храму свою кровь — того, кто пока не родился. Обещай нам своего ребёнка, который ещё под сердцем своей матери.

Виллем побледнел.

— Что вы… что вы хотите сказать? Я должен убить не только нерождённого сына, но и Дедею?!

— Не надо смертей. Пусть живут, — голос духов звучал ровно, безэмоционально. — Дай нам обет, что сразу после рождения принесёшь дитя в храм и отдашь в руки старшему жрецу. Тогда мы ответим на твои вопросы.

— Но он… это же мой сын! — вырвалось у герцога. — Он нужен мне! Я собирался…

— Ты должен сделать выбор, — перебили духи. — Ребёнок или ответ. Сын или жена. Графство или первенец. Третьего не дано.

Виллем молчал.

В голове метались мысли, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги.

«Сын. Мой сын! Наследник, ради которого я терплю капризы его идиотки-матери и пытаюсь вернуть Иллариту! А если я отдам его храму…»

Он представил, как жрец забирает младенца, как уносит его в неведомую даль. Как ребёнок исчезает из его жизни навсегда.

И тут же другая мысль — холодная, расчётливая:

«Но когда жена снова станет моей собственностью, я смогу сделать ребёнка ей. Это даже проще, чем выдавать бастарда за законнорождённого. Правда, от Иллариты меня воротит, но ради Перекрёстка можно потерпеть один-два раза. Ведь смог же я консуммировать брак? Значит, сожму зубы и прикоснусь к ней ещё раз или два».

Принимая решение, он рвано вдохнул, выдохнул и уронил:

— Я согласен…

— Дай обет! — прошелестело под сводами старого святилища.

— Клянусь перед лицом жрецов и духов: как только Дедея даст ребёнку жизнь, я своими руками передам младенца в руки священников, дабы исполнить волю моих предков. Пусть слова мои будут скреплены кровью моей, и да будет эта кровь мостом между миром живых и невидимых!

С последними словами Виллем поднял раненую ладонь и провёл ею по алтарному камню, оставляя кровавый след.

— Клянусь, — повторил он. — Клянусь своей кровью и жизнью — ребёнок будет ваш.

Алтарь на мгновение ослепительно вспыхнул, и кровь тут же впиталась, исчезла, будто её никогда не было. Дары — золото, серебро, драгоценности — тоже исчезли, наконец, принятые.

Виллем стоял на коленях, тяжело дыша. Ладонь саднила, кровь всё ещё капала на каменные плиты пола.

— Теперь ответьте, — сказал он тихо. — За что? Почему вы аннулировали мой брак и когда вернёте всё обратно?

Тишина длилась вечность.

А потом духи заговорили — и голос их был полон скорби.

— Ты не оценил того, что было даровано! Получил девушку — чистую, верную, готовую подарить мужу своё сердце, но ты её отверг и унизил. И не только сам относился к ней с пренебрежением и заставлял работать, как последнюю из служанок, но и поставил любовницу выше дарованной судьбой жены!

— Но Илларита виновна в гибели Милитты! — воскликнул Виллем с возмущением. — Она погубила мою первую невесту. Девушку, которая вошла в моё сердце, которая родила бы мне достойных наследников и принесла в приданое Перекрёсток! Илларита заслужила всё, что с ней происходило!

— Виновна ли?

Его светлость упрямо фыркнул.

— Что ж, в таком случае, ты тоже заслужил всё, что с тобой произошло. И всё то, что произойдёт в будущем, — ответили духи.

И Виллему показалось, что они им недовольны.

— Мало того, что ты наказывал невиновную, — продолжали давно почившие предки, — ты собирался от неё избавиться, когда любовница подарит тебе дитя!

— Она недостойна жить! — выплюнул герцог. — Разве вы не слышали, что Илларита погубила старшую сестру? И мне всё равно, по злому умыслу это произошло или из-за преступной оплошности. Милитты нет, понимаете? Вот кто была по-настоящему чистой и светлой девушкой! Её бы я носил на руках и не позволил бы волосу с головы упасть!

— Молчи! — голос духов ударил, как гром. — Ты не ведаешь, что говоришь! Тебе выпала такая удача, но ты сам отказался от дарованного небом и растоптал то, что должен был беречь.

Виллем опустил голову.

— Я могу всё исправить, — прошептал он. — Верните мне жену, и я буду…

— Поздно, — сказали духи. — Брак с леди Илларитой расторгнут, это остаётся неизменным. Она свободна от обязательств перед тобой и никогда к тебе не вернётся. Запомни эти слова, герцог: никогда.

Не успел он отреагировать, как голос добавил:

— Но без жены ты не останешься. — В его тоне промелькнула едва слышная насмешка. — Получишь то, о чём мечтал… Ты обязан продолжить род и передать титул дальше. А ещё тебе придётся усвоить, что нужно быть осмотрительнее со своими желаниями.

Световые шары погасли, ветер стих, алтарь снова стал холодным и мёртвым.

И Виллем остался один — в темноте, на коленях, с окровавленной ладонью.

Он сидел, не шевелился и почти не дышал, переваривая то, что только что произошло.

«Духи посмеялись надо мной, — с горечью констатировал его светлость. — Я просил ответ — за что и как вернуть? Вместо этого предки меня же и обвинили, а потом отняли всякую надежду. Ребёнок Дедеи вырастет жрецом и знать не будет, кто его отец. Как и я никогда не узнаю, который из молодых послушников — мой сын… Милитта останется неотомщённой. А её предательница-сестра сможет ещё раз выйти замуж, родить детей и будет счастливо жить, не вспоминая о погубленной душе Милли! И для Эмер доступ к Перекрёстку, а значит, к процветанию, будет навсегда перекрыт! Где справедливость, спрашивается?!»

И через мгновение:

«Правда, духи взамен Иллариты пообещали другую жену, но как-то странно. Словно я, став снова супругом, обязательно об этом пожалею».

Он мотнул головой и громко произнёс:

— Глупости! По сравнению с первой женой любая будет лучше!

С этими словами он поднялся — медленно, опираясь на алтарь, будто смертельно устал или вдруг постарел сразу на двадцать лет.

— Никогда, — повторил одними губами. — Что ж… посмотрим.

И вышел из храма, не оглядываясь.

У входа в замок его встретил дворецкий.

— Ваша светлость, — начал он, — Дедея спрашивала...

— Потом, — оборвал Виллем. — Срочно позовите лекаря. Надо перевязать...

Он поднял раненую руку, и дворецкий, побледнев, кинулся выполнять приказ.

Герцог поднялся к себе, подошёл к окну, глядя в ночную темноту.

«Духи сказали, что она ко мне никогда не вернётся. Что ж... Мечтать, говорят, надо осторожно! Я постараюсь — впредь. А пока…»

Он стиснул кулаки, и боль в ладони отрезвила, рывком вернув в реальность.

«Раз графиня не будет моей, то и жить не должна. Милитта мертва, и её сестра не имеет права дышать, смеяться, любить, рожать детей. Не имеет права быть счастливой — пока Милли гниёт в сырой земле, так и не познав материнства, не увидев, как растут её наследники».

Он представил Иллариту — улыбающуюся, свободную, возможно, уже строящую планы на новую жизнь с другим мужчиной.

«Этого не будет, я просто не позволю! Подожду и понаблюдаю — на кого из свободных лордов она обратит внимание. Жених — это ещё не супруг, верно? Мало ли что может с ним произойти... Не выйдет она замуж, не родит нового графа — уж я об этом позабочусь!».

В груди поднималась холодная, вязкая ненависть, заполняя его целиком и вытесняя остатки разума.

«Графиня должна умереть! И лучше рано, чем поздно, а медленно или быстро — не важно. Главное, чтобы дрянь пожалела о том, что вообще появилась на свет! Она отняла у меня Милитту. Взамен я отниму у неё всё: надежду, будущее и саму жизнь».

Он перевёл взгляд на украшенную звёздами ночь, но не видел ни одной — только тьму и пелену ярости. Герцог сжал кулак, раненая ладонь снова закровила, и капли упали на подоконник, окрашивая камень багровым.

«Ребёнка не жалко, ведь он всё равно бастард. Мне нужен законный наследник, и я его получу — от другой женщины, той, которую выберу сам. А Дедея... Дедею после родов надо отослать. Мне она больше не понадобится…»

Он провёл языком по пересохшим губам, чувствуя привкус металла и горечи.

«Я не сдался. Я не проиграл. Я просто... меняю планы».