Илларита пришла в себя рывком.

Будто кто-то толкнул изнутри — резко, больно, вышвыривая из забытья на поверхность.

Она открыла глаза и замерла.

Потолок. Чужой. Деревянные балки, которых не должно быть. В её комнате он белый, гладкий, а здесь... Здесь пахло иначе! Травами, дымом, чем-то тёплым и незнакомым.

«Я жива?»

«Я жива!»

Она попыталась пошевелиться и тут же зашипела сквозь зубы — тело отозвалось глухой, разлитой болью. Каждая мышца, каждая косточка ныли, будто её выкручивали и складывали заново. Рёбра горели, плечо саднило, колено пульсировало горячей волной.

Она лежала на спине, укрытая одеялом. Под головой — подушка, набитая чем-то мягким, пахнущая сухими травами.

И одежда...

Илларита приподняла одеяло, заглянула под него и похолодела — на ней была чужая сорочка. Чистая, но не новая: ткань мягкая, явно не раз стиранная, без кружев и лент.

«Кто-то меня раздел. Кто-то переодел. Кто-то...»

Она судорожно вздохнула, прогоняя панику. Попыталась сесть — и не смогла. Тело не слушалось, руки дрожали, в глазах потемнело.

Пришлось откинуться обратно, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам катится пот.

«Где я? Кто меня нашёл? Это... это не мой дом. И не замок Виллема».

Она огляделась, насколько позволял обзор.

Небольшая комнатка. Узкая кровать, сундук у стены. Окошко под самым потолком, маленькое. Свет, проходящий сквозь него, был тёплым, золотистым — предзакатным.

«Вечер! — ужаснулась она. — Я уехала на рассвете!»

Воспоминания нахлынули разом, сбивая дыхание, заставляя сердце биться где-то в горле.

Обрыв. Ветер. Она висит на тонком деревце, вцепившись в ствол онемевшими пальцами. А под ней — пустота, и камни, и река далеко-далеко внизу.

Кулон. Она тянется к кулону. Пальцы смыкаются на холодном металле.

А потом...

«А потом я сорвалась. Или... или ветер сбросил? Не помню. Помню только, что вода — холодная, чёрная, затягивающая...»

Она зажмурилась, прогоняя видение. Но следующая мысль ударила так, что стало трудно дышать.

«Кулон!»

Он был у неё в руке. Она держала его. Сжимала так крепко, что, наверное, ногти впивались в ладонь.

Илларита рванулась, забыв про боль, запустила руку под подушку — пусто. Обшарила одеяло, простыню — ничего.

Сердце провалилось куда-то вниз, к самым пяткам.

— Нет... - выдохнула она одними губами. — Нет-нет-нет...

Она села — через боль, через темноту в глазах, через дрожь в руках. Свесила ноги с кровати, чуть не упала, удержалась, вцепившись в край. И шарила, шарила руками по постели, по полу, под кроватью...

Пусто.

Кулона нет.

— Всё зря... - прошептала она, и слёзы хлынули сами — горячие, солёные, отчаянные. — Всё зря... Я столько терпела, столько вынесла, чуть не погибла... А он...

Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Плакала молча, как научилась за эти месяцы — без звука, без всхлипов, только слёзы текли сквозь пальцы и капали на чужую сорочку.

«Милли, прости... Я не смогла. Я хотела вернуть камень, чтобы освободиться, чтобы больше не страдать, чтобы...»

Мысли путались, сменяли одна другую, но главная, острая, как нож, билась в висках:

«Виллем победил. Он получит графство. Дедея родит ему сына, и этот сын будет считаться моим, а меня... меня просто убьют. Или я умру здесь, в чужом доме, и никто никогда не узнает...»

Всхлипнув, она пошатнулась и, удерживая равновесие, опёрлась рукой о пол. И почувствовала, как пальцы наткнулись на что-то твёрдое, круглое, холодное.

У самой ножки кровати.

Илларита замерла. Наклонилась.

На полу лежало зерцало.

Небольшой серебряный диск, чуть больше её ладони, с гладкой полированной поверхностью. Такие были только у состоятельных аристократов — чтобы связываться с родными, передавать вести.

Она схватила его, поднесла к глазам, рассматривая.

Чужое.

«Кто-то оставил его здесь. Нарочно? Случайно?»

Она сжала диск в руке, чувствуя, как холод металла отрезвляет, прогоняет слёзы.

«Зерцало. Я умею им пользоваться. И у отца есть своё...»

Она снова посмотрела в окошко. Солнце садилось — край Дневного Ока уже коснулся горизонта, окрашивая небо в оранжево-розовые тона.

«Папа! Я обещала вернуться к ужину. А меня нет. Он уже наверняка отправил слуг искать, он беспокоится... Духи, отец болен! Ему нельзя волноваться!»

Сердце забилось быстрее.

«Надо связаться с ним. Сказать, что я жива. Сказать... но что? Правду? Нет, нельзя. Он увидит моё лицо, эти синяки, эти ссадины — и умрёт от страха за меня. Или бросится к Виллему за помощью — и всё будет ещё хуже. Герцог тут же заберёт меня обратно...»

Она прикусила губу, лихорадочно соображая.

«Я должна что-то придумать. Что-то такое, что успокоит отца, но не выдаст. Сказать, что я осталась у подруги? У какой подруги в этом краю? Сказать, что карета сломалась, и мы заночевали в трактире? Он пошлёт людей проверить...»

И тут её пронзила новая мысль.

«Незабудка!»

Она застонала вслух, схватившись за голову.

Кобыла осталась там. У обрыва. Привязанная к дереву.

«Одна. Без воды, без еды. На ветру. Если её не найдут — она погибнет. А если найдут — отец начнёт задавать вопросы. А если её найдут не люди, а волки?»

Она представила, как какой-нибудь крестьянин ведёт Незабудку в замок, как отец выбегает навстречу, как понимает, что дочь пропала... Или другая картина — бедную Незабудку окружает стая голодных хищников, а она даже убежать не может, потому что привязана!

— Нет, — прошептала Илларита. — Нет, только не это.

Она сжала зерцало в пальцах так крепко, что холодный металл, кажется, оставил вмятины на коже.

«Думай. Думай, Лари. Паника — плохая советчица».

Она заставила себя дышать ровнее, хотя каждое движение отдавалось в рёбрах болью, а в голове шумело от слабости.

«Я не знаю, где нахожусь. Дом небогатый — это видно по обстановке. Простая мебель, никаких излишеств. Но меня переодели, уложили, за мной кто-то ухаживал. Значит, здесь не желают мне зла. Пока. Но в небогатом доме на полу лежит артефакт, который могут себе позволить далеко не все аристократы!»

Она окинула взглядом комнату ещё раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

И вдруг взгляд упёрся в нечто удивительное — на сундуке, совсем рядом с кроватью, стояла чаша с водой.

Её явно оставили здесь специально.

Кто?

Илларита пока не знала. Но рано или поздно её спаситель вернётся, и тогда они познакомятся.

Но не это главное.

Чаша оказалась не обычной, а прозрачной.

Горный хрусталь. Ещё одна дорогая вещь, которую позволить себе могли далеко не все. В доме её отца была пара таких кубков — для самых почётных гостей.

«Значит, — лихорадочно соображала Илларита, — я точно не в жилище бедняка. Может быть, это чей-то... охотничий дом? Чей? Пока непонятно. Хозяин не живёт здесь постоянно, поэтому обстановка скудная, но дорогие мелочи — чаша, зерцало — говорят о достатке. Или меня нашёл не он сам, а его слуга? Подобрал где-то и принёс в свою комнату?»

Мысли понеслись дальше, перегоняя одна другую. И вернулись к пока не решённой проблеме — как успокоить отца и спасти лошадь?

Илларита снова представила себя в зерцале — и содрогнулась.

Закутаться с головой? Отец встревожится ещё больше.

Убрать световой шар? Он потребует зажечь свет.

А потом обязательно потребует объяснить, почему она в таком виде, велит назвать место, где она находится, и…

А Незабудка?

«Он ни за что не поверит, что я могла бросить лошадь. Незабудка — моя любимица, я её растила с жеребёнка. Если скажу, что специально её оставила, отец поймёт: случилось нечто ужасное».

Илларита прикусила губу, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы отчаяния.

И вдруг её взгляд снова упал на чашу.

Прозрачное горное стекло. Вода. Свет, отражающийся в гранях.

«Аномалии!»

Она чуть не вскрикнула от радости, вовремя зажав рот рукой.

В некоторых местах зерцала работали плохо. Это знали все. Горные долины, глубокие ущелья, места силы — изображение искажалось, плыло, иногда пропадало совсем. Отец не раз жаловался, что в Угорье, в отличие от Сафира, связь всегда с помехами. Всего одна гора, а магия зерцал уже пробивается с трудом.

Илларита замерла — вот же решение!

Княжество, где жила её единственная настоящая подруга — Марре, княжна Угорская.

Они давно не виделись. Леди Марре не смогла приехать на свадьбу — некстати приболела, и князь с супругой решили не рисковать здоровьем дочери. Какое-то время девушки переписывались через почтовые листы, но после свадьбы общение, по понятной причине, сошло на нет.

План сложился в голове мгновенно, будто его кто-то ей нашептал.

Она скажет отцу, что встретила на прогулке коляску Марре. Что подруга приезжала на скалу, чтобы набрать жарков к дню рождения матушки. Увидев Иллариту, она велела кучеру остановиться, выскочила навстречу и уговорила подругу сесть к ней, чтобы они могли всласть поболтать.

Им и правда есть что друг другу рассказать! И папа знает, что княжна настоящая болтушка — он не будет удивлён.

А про лошадь…

Илларита задумалась.

«Я привязала Незабудку, чтобы лошадь случайно не сорвалась с обрыва, пока мы катаемся. И так вышло — мы заболтались, увлеклись разговором и не заметили, сколько прошло времени. В конце концов кучеру надоело ездить кругами по лесу, и он направил упряжку в Угорье».

Она сама себе кивнула.

«Скажу, что княгиня наказала дочери вернуться к обеду, кучер это слышал. И когда подошло время, а мы не собирались расставаться, он молча повернул домой. Видимо, рассудил, что тараторки и до утра не наговорятся, так пусть лучше они сплетничают, сидя на диване. А когда мы опомнились, то увидели, что коляска уже подъезжает к княжескому замку».

Выходило складно, и Илларита продолжила мысленный рассказ:

«И Марре уговорила меня остаться на несколько дней. Князь с княгиней тоже были рады и сказали, что сегодня точно не отпустят. А чтобы ты не волновался, князь предложил воспользоваться его зерцалом. Благодаря ему я могу предупредить тебя».

Так, версия придумана, и она выглядит довольно убедительно.

Но главное — создать помехи!

Горный хрусталь чаши, если поставить её прямо перед зерцалом, создаст нужный эффект — образ поплывёт, станет мутным, нечётким. Отец не разглядит ни сорочки вместо платья, ни синяков. К счастью, аномалии портили только изображение, звук они не искажали. Так что папа не усомнится, что с ним разговаривает именно Илларита.

— У меня всё получится, — прошептала она. — Должно получиться!

Руки дрожали, но она заставила себя успокоиться.

Осторожно, стараясь не тревожить пострадавшие рёбра, Илларита потянулась и передвинула чашу ближе к краю сундука. Затем взяла зерцало, повертела в руках — чужое, незнакомое, но принцип действия везде одинаков.

Она активировала его, коснувшись пальцем руны в центре оправы.

Поверхность зерцала пошла рябью, посветлела, а потом проявила... её.

Илларита ахнула, едва не выронив артефакт, — на неё смотрело чужое лицо. Чёрно-фиолетовый синяк расползся от скулы до подбородка, глаз заплыл, губа рассечена. Грязь разводами покрывала лоб и щёки. Волосы... Волосы торчали в разные стороны короткими, неровными прядями.

— Духи предков... - выдохнула она.

«Если бы я увидела себя в таком виде до того, как придумала план, — решила бы, что всё пропало».

Но теперь она знала, что делать.

Она нарисовала пальцем руну связи с зерцалом отца и сразу же, как только та вспыхнула, поместила артефакт за чашу.

И в тот же миг граф Олав принял вызов.

— Кто это? — голос отца звучал встревоженно, он вглядывался в мутное пятно, пытаясь разобрать черты.

— Папа, это я, — сказала Илларита, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Прости, я нечаянно заболталась и уехала к княжне Марре в Угорье.

— Ларита? — граф изумлённо прищурился, всматриваясь в расплывчатое изображение. — Вот почему я тебя толком не вижу! Вечно с этим Угорьем беда. Ну ты и затейница, дочь! Хорошо, что вспомнила обо мне и решила объяснить, куда пропала. А то я уже собирался отправлять слуг на поиски.

У Иллариты отлегло от сердца — успела!

«Да хранят духи того, кто обронил зерцало у моей кровати и принёс воду именно в хрустальной чаше!»

Она торопливо пересказала то, что придумала пять минут назад. Граф слушал, не перебивая.

— Прости, что так вышло, — добавила она в конце, чувствуя, как слёзы облегчения подступают к глазам. — Ты не рассердишься, если я останусь погостить, раз уж я всё равно уже здесь? Мы так давно с Марре не виделись, встретились случайно — и вот...

— Да я понимаю, — граф вздохнул, и в его голосе послышалось облегчение. — Конечно, оставайся, дочка. Только ненадолго, ладно? Я ведь тоже соскучился. Мужу сама сообщишь или мне отправить ему вестник?

— Недолго, папа, обещаю. Три-четыре дня — и я вернусь. А Виллему я потом сама расскажу, когда приеду к тебе. А то он сразу сюда примчится и испортит нам девичник.

Удерживать ровный тон было трудно — особенно потому, что приходилось лгать любимому и любящему отцу. Но выхода не было: ради его спокойствия она должна держаться уверенно.

— Ну хорошо, дочка. Ты знаешь, как лучше, я в вашу семью лезть не собираюсь, — произнёс его сиятельство.

Она помолчала, собираясь с духом.

— И ещё... пап, пошли кого-нибудь из конюхов к обрыву. За Незабудкой. Я не собиралась её оставлять, думала — отлучусь ненадолго! Лошадь пришлось привязать, потому что нельзя было позволить ей бродить свободно — вдруг испугается чего, а там обрыв совсем рядом. Потом мы заболтались, и кучер увёз нас в Угорье... Представляешь, что получилось? Я места себе не нахожу — как она там?

Граф рассмеялся.

— Ох уж эта ваша девичья радость! Ладно, пошлю Кромви, он мигом приведёт твою любимицу. Не переживай, всё с ней будет хорошо.

— Спасибо, папа. Я люблю тебя.

— И я тебя, дочка. Отдыхай. И передавай леди Марре и княжеской чете привет от старого графа де Сафир!

Поверхность зерцала помутнела, погасла.

Илларита смотрела на тёмный диск несколько секунд, не веря, что всё получилось.

А потом выдохнула — длинно, судорожно, всем телом.

— Получилось... - прошептала она одними губами. — Получилось!

Она откинулась на подушку — и силы оставили её мгновенно, будто их выключили.

Глаза закрылись сами собой. Тело обмякло, проваливаясь в спасительную темноту. Последнее, что она почувствовала, — как зерцало выскальзывает из ослабевших пальцев, глухо стукает об пол и закатывается куда-то под кровать.

Она уснула — глубоко, спокойно, как спит выздоравливающий человек.

И не слышала, как в комнату вошла Лита, наклонилась над девушкой и удовлетворённо кивнула.

— Спит, не в обмороке! Молоко с бульоном вернули её к жизни.

И устроилась в кресле напротив кровати, решив караулить больную до утра.