Сын, видимо, увидел в социальных сетях объявление и стал настаивать на том, чтобы пойти в танцевальный коллектив, изучать кавказские танцы. Но я сказал ему: «Нет, нам это нельзя. Уже я, твой отец, отказался от черкесской идентичности и не собираюсь к этому возвращаться, тебе-то зачем?» Но он меня не послушал. У его матери, видимо, есть албанская кровь, он в нее – упрямый. Пошел и записался в клуб! Парень симпатичный, высокий, как и я, его отец… Однажды вечером жена принесла бланк, который ей дали в клубе танцев для регистрации. Я посмотрел и увидел там графу, в которой следует указать, из какой мы деревни, и другую графу, где спрашивают наши родовые фамилии…
Я так расстроился, разозлился, что не могу передать! На дворе 2009 год – а они спрашивают такие вещи! Дай Бог мне никогда такого больше не видеть! Его мать не знает о нашем рабском прошлом, и что мне теперь делать? Только я и Аллах знаем, как я переживал в ту ночь… Мой сын сходил на три занятия, завел друзей, витает в облаках… Он хочет продолжать, а я не знаю, на что решиться. Однажды утром он спросит: «Папа, какая у нас родовая фамилия?» Что я ему скажу? А если он позвонит с таким вопросом дедушке, тот умрет от позора! Я много лет совсем не пил, но в тот день пошел в дешевую забегаловку и напился… По дороге домой, пока меня никто не видел, я плакал. Только под утро пришел домой, а на столе лежит этот бланк. Что же, я взял ручку и заполнил.
Наша родовая фамилия Вунеут!
…Да, сынок, все верно, но я не могу говорить плохо о своем муже и его семье! Они умерли, и тот период тоже закончился, да упокоит их Аллах…
К сожалению, я не смогу вас принять, прошу прощения! Я в Измире, и дело не только в том, что я далеко от вас, но еще я стара, мне нужно держаться подальше от всего, что причиняет боль. Мои сыновья, племянники, никто не знает моего прошлого, моего детства, моей семьи…
А я давно все забыла…
Я родился в Марселе. Даже если бы я не родился там, меня бы приняли за француза, потому что чистокровный француз не мог бы быть больше похож на француза, чем я. Моя семья покинула деревню и в 1966 году перебралась во Францию; ни Анкара, ни Стамбул не подошли, и в итоге нашим домом стал Марсель. Дома мы говорили на черкесском, в школе я учил французский, а когда в 1998 году приехал в Стамбул по делам, улучшил свой турецкий. В нашей фирме работал один черкес, и как-то к случаю я упомянул, что я тоже черкес. Спустя две недели он пригласил меня на свадьбу в своей семье. Я был так взволнован, что пошел и купил новый блейзер с огромным серебряным гербом, напоминающим герб марсельского княжества, на левой стороне груди. Просто блеск…
По дороге я позвонил маме и сказал: «Мадам, сегодня вечером я иду на свадьбу, может быть, какая-нибудь девушка покорит сердце твоего сына», – на что она холодно ответила: «Иншаллах», – потому что ей все это не очень понравилось. Я пришел вовремя. Черкес из нашей фирмы познакомил меня в тот вечер со своими друзьями, и я со всеми подружился. Когда вечер подошел к концу, вокруг почти никого не осталось, и мы пили чай, к нам подошел тамада лет шестидесяти пяти. Вначале он внимательно меня разглядывал, и я уже собирался встать и уйти, как тамада начал задавать мне вопросы: «Парень, как тебя зовут? Откуда ты? Чья ты родня?» Я с улыбкой назвал свое имя, сказал, откуда родом и что сам я из Марселя, в надежде поскорее закрыть тему. Но он продолжил: «Я знаю те места, чья ты родня?» Тогда я назвал фамилию, которую слышал от отца.
Когда тамада услышал наше семейное имя, он резко встал и сказал, нахмурив свои густые брови: «Как такое может быть?! Эта семья живет совсем в другом месте!» Я впервые оказался в том обществе, и меня вывели из себя, когда объявили лжецом. Я встал, но никак не мог застегнуть пиджак, чувствуя, как мое лицо краснеет, как на лбу выступает пот. Наконец, застегнув пуговицы и сделав шаг вперед, я громко сказал ему: «Послушайте, дядя, мы были рабами этой семьи!»
Вынужденный вспомнить о рабском прошлом моей семьи, я уже сделал шаг, чтобы выйти, но тамада, неожиданно для меня, быстро схватил меня за руку и, поклонившись, стал каяться: «Да накажет меня Аллах! Прости, я не знал!»
Не помню, как я вырвал у него свою руку и выбежал на улицу, но, когда пришел в себя, понял: единственное, что у меня осталось от того вечера, – это герб с серебряной вышивкой на блейзере.
Моя бабушка прожила долгую жизнь и умерла в 1984 году в возрасте девяноста двух лет. Она родилась в Бешикташе и рассказывала, что в детстве ее отправили во дворец наместника Египта. Через десять лет, когда наместник Египта умер, вместе с другими обитателями дворца она переехала в особняк в Бейкозе, а в 1925 году вышла замуж за моего деда и поселилась в Ускюдаре. Она была очень похожа на Вивьен Ли в фильме «Унесенные ветром». Ее кожа была белоснежной, нос тонкий, словно нарисованный карандашом, и все обращали внимание на ее необычную внешность…
Приподнятые брови и горделивая осанка делали ее настоящей дворянкой-черкешенкой. Каждую субботу она встречалась с другими женщинами из старого дворянства, и у них на столе обязательно была «курица по-черкесски».
Да, она называла себя черкешенкой! Но ее черкешество заключалось в невероятной красоте, горделивой осанке и неизменной любви к этому блюду – курице по-черкесски. Позже я узнал от черкесских друзей, что у черкесов нет такого блюда.
Кем бы по национальности ни была моя бабушка, да покоится она с миром…
В 1940‑х годах моя мама была рабыней. Когда мама обслуживала гостей в доме и совершила какую-то оплошность, старшая хозяйка дома наказала ее, заперев в конюшне. Когда было уже пора кормить меня, своего сына, грудью, ей все еще запрещали выйти из конюшни!
Мама умоляла, мучаясь от боли, молоко начало течь, и одежда им пропиталась, но старшая хозяйка настаивала: «Нет, она должна понести наказание!» Моя мама плакала в конюшне, прося принести ей ребенка, а я плакал от голода в нашей комнате. Не знаю, сколько это продолжалось, но в конце концов старшая хозяйка смягчилась и позволила моей маме кормить меня грудью, не выходя из конюшни.
Мама умудрилась кормить меня через узкую щель приоткрытых ворот конюшни, в то время как моя сестра Ханифе держала меня так, чтобы я мог пить материнское молоко, а старшая хозяйка наблюдала за нами… Да настигнет ее кара Божья! Да будут прокляты все, кто жил в этом доме и даже в этой деревне!
Я вырос в двухметрового мужчину, и, хотя смотрю сейчас на Босфор с высоты моего дома в Бейкозе, я как будто так и остался у ворот той конюшни!