О рабстве все хотели забыть, независимо от того, к какому классу принадлежали семьи, так как никто не хотел соприкасаться с этим вопросом. Я старался проводить интервью с представителями трех различных групп, так как черкесское общество в основном состояло из них: династии князей (пши) и знать (уорки), которых мы будем рассматривать под общим названием «беи», свободные крестьянские династии (тфокотли) и, наконец, собственно рабы (пшитли и унауты).

Из этих групп мне было легче всего общаться с представителями свободных крестьянских династий – простых свидетелей этого явления. Беи, в свою очередь, обычно начинали разговор с утверждения: «Да, у наших предков были рабы, но они заботились о них и хорошо с ними обращались». «Хорошо обращаться» в некотором смысле означало «меньше мучить», поскольку позитивное свидетельство о рабстве мне так и не довелось услышать от тех, с кем я говорил.

Самыми трудными были интервью с представителями династий рабов. Некоторые респонденты резко отказывались продолжать интервью, иные закрывали тему, говоря: «Вам дали неверную информацию, наши предки не были рабами!» Были и такие, кто полагал, что рабы не имели фамилий, в то время как у их предков она была: «У нашей семьи есть фамилия, разве наши предки могли быть рабами?» Между тем некоторые фамилии были получены их предками после переселения из России, а некоторые семьи с рабским прошлым могли использовать прозвища предков в качестве фамилий, чтобы избавиться от этого прошлого.

После 2000 года, когда в анатолийских деревнях стали появляться собственные веб-сайты, вопрос о рабстве вновь оказался на повестке дня, так как на них стали публиковать фамилии деревенских семейств. Молодые люди, готовившие деревенский сайт, обсудили вопрос о фамилиях с мухтадыром (старостой) и влиятельными жителями деревни; в итоге было решено в качестве фамилий использовать прозвища. Благодаря настойчивости молодых людей проблема была решена, такие фамилии были включены в список фамилий жителей деревни, не причинив обиды семьям. А те, кто много лет назад уехал из деревни и проживал в городе, оказавшись в семьях в качестве рабов, приняли фамилии этих семей, тем самым избавившись от рабского прошлого.

Были и те, кто говорил в интервью: «Да, мои предки были рабами у таких-то и таких-то», – но таких было немного. Большинство из них покинули свои деревни, многие родились и выросли в городе, считали себя турками, получили хорошее образование и были вполне обеспеченны, что позволило им свободнее выражать себя.

В отличие от мужчин, женщины говорили о рабстве значительно охотнее. Некоторые пожилые женщины, принадлежавшие к разряду свободных, признавались, что в молодости их взгляды на рабство были иными. С другой стороны, немало было тех, кто говорил: «Таков обычай, что поделать! Мы брали пример с наших старших теток», – словно перекладывая вину на предыдущее поколение. Некоторые женщины признавались, что только теперь, оглядываясь назад, осознают, как много страдали рабы, и сожалели об этом.

В рассказах некоторых пожилых рабовладельцев звучали утверждения вроде: «У нас тоже были рабы, но мы хорошо о них заботились, не оставляли голодными, не угнетали». В других рассказах подчеркивалось, что рабыни отличались особой красотой.

Когда я смотрел на девушек на свадьбе в другом селе, сразу понимал, кто из них рабыня, ведь рабыни были красивее, скромнее и грациознее… Может, это и есть справедливость Божья! Рабыня была красивее, а дочери господ, считая себя лучше всех и ни с кем не считаясь, в конце концов оставались в девках и старели в одиночестве!

Можно предположить, что превращенные в рабов выходцы из разных народов стремились прожить оставшуюся жизнь, играя отведенную им роль черкесов и рассчитывая тем самым обеспечить свое благополучие.

Как мы уже говорили, представители знати в Стамбуле и Каире, на протяжении четырех-пяти поколений нанимавшие белых рабов, часто не хотели приобретать тех, которые не являлись этническими черкесами, и даже тщательно проверяли их принадлежность к черкесам. Важно иметь в виду, что некоторые владельцы этих домохозяйств сами когда-то были завезены в империю в качестве рабов. При этом часто случалось так, что бывшие рабы, став свободными, старались приобретать рабов той же этнической принадлежности. Белые рабы, привыкнув к новым домам, в которых их продавали, быстро отдалялись от своего прошлого как в языковом, так и в культурном плане. Со временем они обретали новую идентичность: османскую, турецкую, арабскую или курдскую.

Согласно свидетельству одного участника событий, во время подавления восстания черкесов в вилайете Добруджа (историческая область на севере Балканского полуострова, на территории современных Румынии и Болгарии) он спас маленькую болгарскую девочку, привезенную в их деревню, которая жила в доме с другими рабами. Со временем, забыв болгарскую идентичность, девочка выросла и была впоследствии продана в Стамбуле во дворец Джемиле-султан как черкешенка.

Даже в условиях войны черкесы не считали женщин и детей противника причастными к происходящему и никогда их не убивали. В худшем случае их захватывали в плен и передавали в дома в качестве рабов, но жизнь сохраняли. Утверждается, что черкесы якобы имели обыкновение похищать рожденных свободными мусульманских детей, а в Болгарии их обвиняли в похищении болгарских, греческих и крымскотатарских девочек, несмотря на то что в 1858 году в Османской империи был принят закон, согласно которому за похищение детей присуждался год тюремного заключения.

Один респондент сообщил мне, что его бабушка добровольно приехала из Болгарии вместе с черкесами и, скорее всего, была болгаркой, хотя он сам точно этого не знал. Он рассказал, что черкесский бей относился к бабушке как к дочери и что бабушка не была продана, а вышла замуж, когда ей было 15–16 лет. Респондент также рассказал, что, хотя бабушка умерла еще в 1948 году, когда сам он в 1965 году собрался жениться на абхазке из Бурсы, внезапно снова возникли разговоры о его рабском происхождении, что его неприятно удивило. Рабство было несмываемым клеймом, которое в течение долгих лет мешало многим семьям строить благополучную жизнь.

Известный исследователь истории черных рабов Мустафа Олпак сказал об этом так: «Мой дед был рабом. Первое поколение живет, второе отрицает, третье исследует». Однако потомки белых рабов не были готовы к такой форме осознания. Вместо того чтобы исследовать прошлое своих семей, многие старались его забыть и больше никогда о нем не вспоминать. Стремление к забвению и игнорированию привело к тому, что мы имеем очень мало информации о рабах и рабынях, евнухах и наложницах Османской империи. За исключением немногих свидетельств европейских путешественников, эти идентичности остаются практически непроговоренными и незаписанными.

Некоторые мои собеседники утверждали, что османская власть была равнодушна к бедствиям переселившихся с Кавказа черкесов.

Они прибыли в таком нищенском состоянии, что и не спрашивайте, было ли это правительству вообще интересно! Люди даже крали скот из соседних деревень, поскольку голодали. Голод толкает на все что угодно! А еще были женщины, которые не могли заботиться об оставшихся без отцов детях и вынуждены были их продавать. Что еще им оставалось делать, если не продать одного, чтобы прокормить четверых, ведь иначе бы погибли все!

В начале 1940‑х годов жандармский офицер, часто посещавший деревню, купил рабыню за цену одного коня. По словам моего собеседника, он дал девушке новое имя, оформил ей удостоверение личности и взял в жены, после чего они переехали в Измир. Рассказчик сообщил, что жена никогда не говорила о своем рабском прошлом, не знала турецкого языка, но со временем его выучила и забыла черкесский, а ее жизнь ни в чем не была похожа ни на жизнь ее предков черкесов, ни на жизнь белых рабынь.

В начале 1940‑х годов в одной деревне в последний раз продавали рабов. Рассказчик, который провел среди рабов свое детство, отметил, что, общаясь с ними, выучил немало старинных песен и стихов, услышал множество интересных историй. «Рабы были особенными людьми, которые сохраняли и передавали по наследству древнюю культуру», – сказал мне он. По его словам, после продажи рабов и их отъезда из деревни черкесы утратили носителей культуры, и в некоторых деревнях уже не находилось тех, кто мог исполнять на пшине (аккордеоне) традиционные черкесские мелодии.

Один из респондентов уверял, что благодаря рабыне-черкешенке узнал множество песен, мелодий и танцев: «Если бы не она, я не обладал бы этим культурным наследием сегодня». Этот человек, ныне один из ведущих черкесских лидеров общественного мнения в Турции, также отметил, что современные быстрые танцы на самом деле являются разновидностью традиционных танцев, которые исполняли рабы:

Традиция танцевать на свадьбе черкесский танец, высоко прыгая и делая акробатические трюки, на самом деле берет начало от представлений, устраиваемых средневековыми шутами, которые таким образом развлекали своих хозяев…

Собеседники рассказывали мне, что черкесы из Косово, которые прибыли в Стамбул в 1950‑е годы, когда началась новая волна миграции из Югославии, не смешивались с другими черкесами. Богатые черкесы предпочитали держаться в стороне от городской общины из опасения, что рабское прошлое может стать причиной предвзятого к ним отношения. Браки же они заключали в основном с представителями других народов:

Когда люди из нашей деревни настойчиво спрашивали моего косовского черкесского патрона: «Как твоя фамилия?» – он смущенно отвечал: «Не знаю». Мы сразу решили, что он из рода рабов, и не проявили к нему симпатии. Подумать только, человек, который был рабом, в 1977 году имел большую фабрику, кормил 200 человек в Мертере, а для нашей деревни он оставался ничтожным рабом! Я оказался в неловком положении, и он больше не заходил в нашу деревню, а на фабрике избегал со мной встреч…

Другой интервьюируемый отмечал, что в 1960‑е годы, с увеличением миграции в крупные города, рабство исчезло. Рассказчик утверждал, что сначала из деревни уехали семьи бывших рабов, затем последовали другие рабы, и со временем там почти не осталось никого, кто мог работать. Он считал, что процесс индустриализации и урбанизации привел к исчезновению последнего из остававшихся в деревне белых рабов.

Женщина по имени Неджибе, которую в деревне называли рабыней, чтобы скрыть рабское прошлое, посещала свою деревню только в тех случаях, когда умирал близкий родственник. У нее были светлые волосы и голубые глаза, поскольку, кажется, она была из русских, хотя в районе все звали ее Черкес Тейзе и относились к ней с уважением, как к дворянке. Она умерла в 1972 году. Люди, которые у себя в деревнях считались людьми второго сорта, в новых домах именовались «Султанша», «Черкес-мама», «Белая красавица», «Черкес-бабушка» и жили в почете и уважении.

Моя мать умерла в 1978 году. После смерти первой жены мой отец остался с четырьмя детьми, и его друг в Адане сказал: «Давай найдем тебе черкесскую девушку, она будет заботиться о детях…» Мою мать забрали у хозяина, когда ей было 16 лет, и привезли сюда. Она плохо говорила по-турецки, и тетки смеялись, когда она пыталась говорить, а потому мама чаще молчала.

Когда она умерла, ей был всего 41 год, в наследство она оставила мне зеленые глаза, а моей сестре – светлые волосы…

Во многих домах бывшие рабы и рабыни испытывали большие неудобства в быту, поскольку близкие, чаще всего женщины, имели обыкновение попрекать их рабским прошлым.

Когда бабушка злилась, она говорила: «Мы купили тебя всего за пять монет!» Бедная мама что только не делала, чтобы ей угодить… Но когда бабушка оказалась прикованной к постели, мама, которую бабушка называла «дочерью рабов», ухаживала за ней пять лет.

Стремление белых рабов любой ценой покинуть родное село было проявлением страстного желания порвать с рабским прошлым и стать по-настоящему свободными. Эти рабы после продажи старались избегать возвращения в родные села, а потому для жизни в новых семьях обзаводились новыми идентичностями. В городах ситуация была более сложной. Турецкие писатели, такие как Халиде Эдиб, показывают в своих произведениях, что черкесские рабыни так и не смогли стать настоящими турчанками и даже мусульманками. В романе «Синекли Баккал» черкесская рабыня изображена писателем так:

Старая черкесская женщина не знала значения слова «религия», не могла правильно произнести имя пророка, и ей не хватало памяти, чтобы выучить молитвенные стихи. Она прожила в Стамбуле уже более пятидесяти пяти лет, а говорила по-прежнему так невнятно, что, можно сказать, по-турецки она вовсе не говорила.

Черкесские феодалы, которые привезли с собой 150 тысяч белых рабов, до 1940 года в основном распродали своих рабов, начав с тех, кто не был этническими черкесами, и это способствовало их отуречиванию. Потомки белых рабов, которых можно встретить в таких городах, как Малатья, Трабзон, Диярбакыр, Газиантеп, Невшехир и Каир, распространились по обширной территории, и теперь их дети и внуки вспоминают, что им доводилось слышать в семье: «Мою маму продали нашим!», «Я не помню, чтобы она говорила по-черкесски!», «Родственники к нам никогда не приезжали!», «Она ничего не рассказывала о себе, говорила только, что она черкешенка!»

Свидетель рассказывал, как его сестра, благодаря родственнице во дворце, устроилась на службу в гарем. Свободная черкесская женщина, которая считала служение во дворце важным карьерным шагом, вместе с братом оказалась вовлеченной в торговлю рабами. Сначала они приобретали рабов для гарема, но со временем расширили круг клиентов и начали поставлять белых рабов в дома высшего сословия:

Если спросить у родственников, они бы категорически это отрицали, но их прабабушки и дяди зарабатывали на продаже рабов. На самом деле в этом нет ничего постыдного! Они забирали девушек из бедных семей и отправляли в гарем, а если не в гарем, то в богатые особняки, чтобы девушки жили лучше, чем в деревне, и открывали для своих деревенских семей новые возможности в Стамбуле.

Благодаря влиянию, которым обладали женщины в гареме, их родственники-мужчины часто становились служащими во дворце. Фразы, начинающиеся с «Отдана во дворец…», заканчивались указанием на то, что девушка была дочерью бея или свободного крестьянина, тогда как фраза «Продана во дворец…» обозначала, что эта девушка была рабыней.

…Атике Наджие Ханым была из черкесской семьи, поселившейся в районе Адапазары, и Кабасакал Мехмед-паша посетил этот район, набирая рабынь для дворца. Он заехал в ее деревню, и Наджие Ханым настойчиво упрашивала его, чтобы ее доставили во дворец Йылдыз, так что ее обеспеченный отец был вынужден ей это разрешить. Она стала пятой женой Абдул-Хамида II и матерью двух его последних детей.

Связи, устанавливаемые через женщин в гареме, часто приводили к тому, что их родственники занимали высокие должности во дворце и в государственных учреждениях. Так, отец Джавиде Ханым, главной служанки гарема, черкес Хаджи Махмуд-эфенди, стал начальником протокольного отдела.

Использование родственных связей через рабынь и свободных девушек для установления отношений с двором было широко распространено в то время и не вызывало осуждения. При этом тем, кто через рабство пытался установить связь с династией, приходилось идти на разрыв своих прежних социальных связей. По свидетельству респондента, девушки, переданные или проданные в дома стамбульской знати, в конечном итоге настолько ассимилировались, что забывали родной язык.

Из гарема или домов Стамбула эти девушки возвращались в свои деревни спустя некоторое время как стамбульские дамы, не говорившие на черкесском языке. Моя мать с сожалением рассказывала, что подруга, вышедшая замуж в Стамбуле, могла говорить на родном языке всего две-три фразы, когда через пятнадцать лет вернулась в деревню, хотя на момент отъезда знала только черкесский язык!

Следует отметить, что не все дети, отправляемые ко двору, были рабами, и не все отправлялись для того, чтобы служить рабами или рабынями. Многие являлись ко двору к своим родственникам, чтобы получить соответствующую подготовку и работу через связи, которыми обладали их родственники.

В одном рассказе говорится, что первая жена последнего османского султана Мехмета VI Вахидеддина, а также последняя первая леди империи Эмине Назикеда Кадын-эфенди (1866–1941) была из знатной семьи абхазов. Маленькую принцессу и ее сестер доставили во дворец к сестре султана Джемиле во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Там Эмине получила свое второе имя – Назикеда, там же познакомилась со своим будущим мужем – на то время еще не султаном, а шехзаде (сыном правителя, его наследником. – Прим. ред.) – Мехмедом Вахидеддином. Эмине Назикеда выросла красивой высокой девушкой с карими глазами и роскошными каштановыми волосами. Во дворце султанши она получила достойное воспитание, хорошо играла на фортепиано и была великолепной наездницей. Шехзаде влюбился в нее с первого взгляда и попросил свою сестру Джемиле отдать ему эту девушку. Однако Джемиле поставила условие, что отдаст брату красавицу, только если он женится на ней.

Собеседник также рассказал, что в 1911 году запрет на работорговлю некоторыми черкесскими беями был встречен с большим неудовольствием. Зато в отдельных регионах указ вызвал огромную радость у рабов, и они обратились к кадию (мусульманскому судье), чтобы получить свободу законным путем. Однако, когда стало ясно, что указ запрещает только торговлю рабами, но не отменяет самого рабства, радость этих людей быстро угасла.

При этом беи критиковали закон, не только опасаясь финансовых потерь, но протестуя против нарушения обычаев и предрекая рост социальных конфликтов. В Сивасе после обнародования указа 1911 года один бей, у которого было всего три раба, якобы воскликнул после пятничной молитвы: «Этот указ султана здесь не пройдет! Рабовладение – наш обычай, мы кормили этих рабов годами, и никто не сможет запретить нам держать рабов!» И другие беи его поддержали.

Зато большинство рабов боялись даже подать голос. Правда, бывали случаи, когда отдельные рабы пытались бежать от хозяев или вступали с ними в конфликт, однако массовых восстаний рабов не происходило.

Рабы, конечно, молчали! Раньше даже свободные крестьяне, когда подходили к хозяину, старались проявить почтение и вежливость, будто они тоже рабы. Где уж рабам проявлять неповиновение хозяину – их бы сразу наказали! Хозяева даже не называли рабов по именам, а говорили «мыр», то есть «этот». Старые времена были плохи, и слава Богу, что теперь хозяев и их власти больше нет…

В Азизие после оглашения указа рабы собрались в одном доме и провели два напряженных дня, обсуждая, как им действовать:

Рабы разделились на две группы: одни были готовы бороться за свободу насильственным путем, а другие предпочитали дождаться решения хозяев и действовать соответственно. Те, кто пришел из деревень, где рабство было особенно жестоким, были более склонны к насилию, тогда как те, кто прибыл из деревень с менее строгим обращением, склонялись к примирению и компромиссу с хозяевами.

В то же время уважаемые беи собрались в доме Лоджа Махмута-эфенди, который также был мэром Азизие, чтобы обсудить ситуацию и предпринять меры для смягчения последствий официального запрета торговли рабами в регионе. В конце концов беи написали султану письмо, где в угрожающем тоне выразили свою озабоченность тем, что указ приведет к нарушениям общественного порядка в регионе, и заявили, что не будут нести ответственность за возможные беспорядки, призвав к поиску совместного решения проблемы.

В конечном итоге, хотя посредники между двумя домами предотвратили принудительное освобождение рабов, официально рабство так и не было отменено.

Я родился в 1922 году и жил в деревне до 1955 года. До 1960‑х годов в наших деревнях действовали законы беев. Наши старшие относились к ним с таким почтением, что в детстве я думал, что мы тоже были рабами этих беев! Честно говоря, я не преувеличиваю. Лишь повзрослев, я понял, что мы не были рабами. Так было у нас, а нашим друзьям из Дюздже почти не приходилось иметь дело с рабством и бейской властью, и когда я рассказываю им, они удивляются… В деревне был почти военный порядок, тех, кто не подчинялся, жестоко наказывали. Однажды из‑за вопроса чести в деревне убили человека, а потом вызвали жандармов, сказали, что убитый случайно выстрелил в себя, и дело было закрыто… Рабам было невозможно выступить против этого порядка. Свободные даже не могли ничего сказать, что уж говорить о рабах! Поэтому рабы искали способ бежать и спрятаться…

Но если так обстояли дела в сельской местности, то даже после 1911 года в Стамбуле некоторым белым рабам в домах хозяев жилось лучше, чем на свободе, и они не хотели терять такую жизнь ради свободного статуса. Они не хотели даже думать о том, чтобы, освободившись, вернуться в родные деревни, ибо там их ждала унылая и унизительная жизнь бывших рабов.

Моя бабушка два с половиной года служила во дворце во времена султана Мехмеда V Решада, который правил в 1909–1918‑м, а потом, не знаю как, ее в молодом возрасте отправили на пенсию. Бедная женщина оказалась на улице, и дедушка взял ее в жены. Моя бабушка была утонченной, белокожей, стройной и высокой женщиной, очень похожей на Джин Тирни… Мы – потомки этой черкесской дамы из дворца… Бабушка рассказывала: «Правительство отменило наложничество, и девочки во дворце плакали и жаловались: что нам теперь делать, куда идти, неужели на улицу?!» Наверное, эти девочки не вспоминали свои семьи, моя бабушка тоже говорила, что она черкешенка, но я не помню, чтобы она навещала своих родственников…

Известная турецкая писательница Мина Урган в своей книге «Воспоминания динозавра» так рассказывает о судьбе своей красивой няни:

Моя няня была черкешенкой, сохранившей красоту даже в девяносто лет. Точнее, она считала себя черкешенкой, потому что не знала своего происхождения. Когда она была еще младенцем, ее продали. Покупателем был французский граф, который принял ислам. Он был очень богат и жил в огромном особняке. У него была жена-турчанка и дети. Однако, пользуясь своим положением мусульманина, он всюду покупал красивых младенцев.

Когда моя Гюлистан Ханым узнала, что произошло с другими маленькими девочками, она пыталась предотвратить начало менструации, выпивая уксус, обливаясь холодной водой и ложась на мраморные плиты. Но, конечно, это не помогло. Когда ей исполнилось двенадцать, у нее тоже начались месячные. Французский аристократ взял ее к себе в постель. Гюлистан Ханым была так напугана, что в первую же ночь описалась в его кровати.

Няня рассказала мне свою историю, только когда мне было около тридцати. Я была шокирована и закричала: «Этот человек был чудовищем!» Гюлистан Ханым рассердилась: «Ты не имеешь права неуважительно отзываться о моем хозяине! Как ты можешь так говорить, грубиянка!» – набросилась она на меня. Если бы я не была взрослой женщиной, она бы меня поколотила. «Он взял меня, вырастил, воспитал, – сказала она. – Другие мужчины не стали бы ждать. Но он дождался начала моих месячных! Он был моим господином», – добавила она. Я замолчала, мне нечего было сказать.

***

В рассказах о белом рабстве сексуальная эксплуатация была распространенным явлением. Белые рабы и рабыни в первую очередь оказывались наиболее уязвимыми в этом отношении, потому что были иностранцами, не знали языка, находились далеко от своей страны и не имели защиты со стороны родственников. В проведенных мной интервью не раз отмечалось, что в наибольшей степени подвергались сексуальной эксплуатации женщины и дети.

Социолог и демограф Ферхунде Озбай говорит об этом так:

Невесты становились матерями, рабынь и приемных дочерей после обучения выдавали замуж… а спустя некоторое время они сами становились главными женщинами в семье. Таким образом, почти все женщины во время своей жизни во дворце или особняке, проходили через период, короткий или длительный, когда их тела и/или труд находились под жестким контролем других членов семьи, как мужчин, так и женщин. Их сексуальность и труд эксплуатировались более жестоко, поскольку они были «чужими» в доме.

В ходе наших исследований мы получили данные, подтверждающие мнение Ферхунде Озбай о том, что белые рабыни чаще всего подвергались сексуальным домогательствам, и при этом им приписывалась необычайная искушенность в искусстве любви, о которой ходили легенды.

В начале 1930‑х годов один человек из семьи, которая владела рабыней, продал ее мужчине из Османие, который якобы собрался на ней жениться.

Но не тут-то было! И он, и его брат просто воспользовались этой девушкой, а когда она забеременела, они поссорились и продали ее мужчине из Антепа. Эта женщина, известная как «беременная рабыня», умерла в Килисе в 1974 году… Кто теперь ответит за ее поруганную жизнь?

Согласно некоторым воспоминанием, есть основания предполагать, что рабыни и дети-рабы чаще подвергались сексуальной эксплуатации в наиболее отдаленных местах, вдали от контроля со стороны общины.

Один интервьюируемый рассказал, как в первые годы Турецкой Республики человек продал свою рабыню, девочку, отцу своего друга из Аданы.

После покупки оба заявили: «Для рабыни не нужен никах!» Потом отец с сыном поссорились из‑за этой девушки. А когда она забеременела, старший в семье сказал: «Из-за рабыни мы опозорились в Адане!» – и отвез ее обратно в деревню… Можно себе представить, как относились к этой девушке в деревне! И пусть тот, кто ее продал, перевернется в могиле!

Фразу «Для рабыни не нужен никах!» интервьюируемые произносили еще не раз. Похоже, что и после создания Турецкой Республики женщин продолжали покупать и продавать в качестве наложниц, как это делали раньше, а в жены не брали. В то же время религиозное правило, согласно которому рабыня, родившая от хозяина ребенка, становилась свободной, больше не соблюдалось. Можно сказать, что в первые годы Турецкой Республики некоторые владельцы рабов в Анатолии пытались сохранить те формы рабства, которые были им выгодны, забывая о каких бы то ни было правилах и законах, то есть пытались сохранить рабство в его наиболее суровой форме.

Свободные женщины были отделены от мужчин ради сохранения и защиты их чести и чести семьи. Рабынь же, которые не имели ни семей, ни чести, воспринимали как «чужих», и с ними можно было поступать как угодно. Их могли продать на время любому мужчине, который готов был за это платить. Конечно, не все рабовладельцы использовали рабынь в качестве «спутниц в постели», но такая практика была распространена.

Контроль над сексуальностью свободной женщины был связан с отношением к ее чести и чести семьи или рода. В случае поругания чести свободной женщины на ее семью и на всех ее родственников ложилась печать позора. Поэтому женщины жили, соблюдая строгие ограничения, начиная от обязанности запирать дом, жить на женской половине, соблюдая разделение на женскую и мужскую половины дома (гаремлик-селамлык), и заканчивая ношением покрывал при выходе в общественные места. Эти ограничения в первую очередь касались свободных женщин, тогда как рабыням не уделяли столько внимания; они могли входить в мужские помещения для выполнения своих обязанностей, не соблюдая строгих правил. Однако эта относительная свобода делала их более подверженными домогательствам.

Белые рабы, которых в этот период продавали и покупали частным образом и которые оказывались тем самым вне закона, стали более уязвимы для различных видов сексуального насилия по сравнению с предшествовавшим периодом.

По рассказу одного из интервьюированных мной мужчин, одна девушка из семьи рабов была то ли продана, то ли отдана богатому жителю Анкары через односельчанина, который работал в городе чиновником. Это было в 1933 году. Чиновник убедил отца девушки, сказав: «В деревне твоя дочь будет несчастной, вы рабы, никто из деревни ее в жены не возьмет, и в Анкаре ей будет лучше». Отец согласился, и девушку увезли. По словам рассказчика, человек, которому передали девушку, был на 20 лет ее старше. Он не заключил с ней официального брака, а когда заболел, его сыновья, боясь, что рабыня может потребовать свою долю наследства, продали девушку в публичный дом в районе Субайевлер в Анкаре. Рассказчик отметил, что чиновник, который выступал посредником в этом браке, узнав о случившемся, чувствовал угрызения совести и больше никогда не приезжал в деревню, а девушка осталась там, куда ее продали. Привлечение людей к проституции из таких теневых сфер не было чем-то новым; некоторые бывшие рабыни также были вынуждены заниматься проституцией.

Использование рабынь для проституции сутенерами и обычными покупателями было распространенным явлением в портовых городах по всему Средиземноморью. Османские ферманы упоминают как лицензированных, так и нелицензированных торговцев, занимавшихся незаконной торговлей женщинами.

В отношениях «хозяин – раб», существовавших в османской системе рабства, находила отражение практика некоторых владельцев рабов в сельской местности. Например, хотя некоторые рабыни имели детей от своих хозяев, однако рождение ребенка не делало рабыню свободной, а ее дети, рожденные от хозяина, также оставались рабами.

Семьи рабов считались «запятнанными и оскверненными», браки с потомками рабов не одобрялись. Семьи старались отговорить своих детей от брака с выходцами из семей рабов; иногда они даже поощряли сыновей и дочерей вступать в брак с представителями других народов и общин, только бы не породниться с семьей рабов.

В 1987 году мы жили в центре города Самсун, и в тот день пришли сватать мою тетю; однако в доме царила атмосфера траура. Когда я спросил у бабушки, почему она так огорчена, она ответила: «Как не быть в горе, ведь пришли рабы, рабы!» – и даже не вышла к гостям. С волнением от того, что впервые увижу рабов, я побежал в гостиную. С любопытством приоткрыв дверь, я с удивлением обнаружил, что сидящие там с мужчинами женщины совсем не похожи на африканских женщин из сериала «Рабыня Изаура» на TRT; они были белокожими, высокими и с голубыми глазами. В тот день я не осознавал, что впервые вижу белых рабов…

Соображения о рабском прошлом этих женщин, конечно, не высказывались им в лицо, но все прекрасно понимали, в чем дело.

Моя мать, которая была феминисткой и учительницей, мои социалистически настроенные дяди, религиозная бабушка, дедушка, вышедший в отставку военный, и моя прекрасная тетя, к которой сватались, все в один голос говорили: «Это немыслимо!» И брак не состоялся.

Другая участница интервью рассказала: «Моя семья, боясь, что я могу бежать с кем-то из рабского рода, выдала меня замуж за жителя другой деревни, с семьей которого мои родственники были совершенно незнакомы».

Феодализм, рабство, клановость и племенные отношения мешали черкесам стать нацией… Им следовало все это оставить в прошлом, но они так и не смогли этого сделать.

Мои родители отвергли меня за то, что я взял в жены девушку из рода рабов, и целых 12 лет не переступали порог моего дома. Моя мать все твердила: «Невестой не может быть та, чье происхождение неизвестно!» – и при этом выражение ее лица было таким… Короче, мы очень пострадали, так что не заставляйте меня говорить об этом!

То, что хозяин имел право распоряжаться женщинами-рабынями, рассматривая их как свою собственность, которую можно продать при необходимости, подразумевало также возможность их сексуального использования. И хотя причиной «бесчестия» рабов были их хозяева, общественное восприятие строилось на стигматизации и отчуждении самих рабов. В ходе интервью некоторые мои собеседники утверждали, что сексуальной эксплуатации подвергались не только женщины, но и дети из семей рабов.

Один из моих собеседников, заявивший, что происходит из семьи рабов, так описал случай, произошедший в их деревне:

После Русско-турецкой войны 1877–1878 годов некоторые черкесы, переселенные из Болгарии, были размещены вместе со своими рабами. В их деревню прибыли несколько человек из Малатьи, чтобы купить лошадей, и, помимо лошадей, они договорились с беями о покупке двух рабынь. В это время они заметили одного светловолосого мальчика и тоже захотели его купить. Хозяин не хотел продавать десятилетнего раба, но, когда за него предложили даже больше денег, чем за двух девушек, согласился.

Мать хозяина разозлилась на своего сына за то, что тот продал мальчика, и выразила недовольство, тем самым намекая на аморальность произошедшего. Осознав свою ошибку, хозяин отправил людей, чтобы вернуть мальчика, но его уже не нашли.

Учитель, происходивший из свободных крестьян, поведал, что в 1930‑е годы один торговец зерном обманом уговорил отца из семьи рабов в соседней деревне: «Твой сын, как и ты, будет несчастным в этой деревне. У нас уже Республика, а вы все служите беям! Отдай мне мальчика, я отправлю его в военное училище в Стамбуле», – и отец, поверив ему, тайно передал сына этому человеку. В интервью говорится, что торговец зерном на какое-то время оставил мальчика у себя, даже не думая отправлять его в военное училище, а затем отвез в Анкару и продал в баню. Годы спустя жители деревни узнали об этом, но, поскольку повзрослевший мальчик был уже «не в состоянии покинуть баню», они его так и оставили.

Эти воспоминания показывают, что детям-рабам приходилось выбирать между жизнью в деревне по милости беев или жизнью вне ее, где они сталкивались с теми же опасностями насилия и эксплуатации. В любом случае, их положение было еще более уязвимым по сравнению с женщинами-рабынями.

Один из собеседников поведал, как в начале 1900‑х годов мальчика-сироту, чтобы тот не бедствовал в деревне, родной дядя продал работорговцу. Работорговец увез мальчика, которому было тогда 5–6 лет, в Стамбул и продал его в гарем одного египетского паши.

Этот мальчик-раб жил в гареме до 1928 года, пока паша не вернулся в Каир. После того как гарем был ликвидирован, мальчик нашел приют у других рабов в Стамбуле, работал на разных работах и в конечном итоге в 1940 году вернулся в родную деревню. Он был настоящим человеком из дворца, хорошо одевался, учил детей из богатых семей, и все называли его Сарайлы Ходжа («учитель из дворца»). Случилось так, что у него развилась тяжелая пневмония, Сарайлы Ходжу положили в больницу, и там обнаружилось, что он был евнухом. Испытывая глубокий стыд, Ходжа сразу после выписки из больницы покинул родные места.

Оскопление в исламе не допускается, однако на протяжении всей истории большое количество рабов, особенно тех, кто занимал такие должности, как, например, должность евнуха в гареме, подвергалось этой практике. Обычно эти рабы подвергались оскоплению еще до того, как попадали на исламские земли, таким образом обходя запрет.

В 1903 году в реестре династии было записано 194 евнуха, все они были чернокожими; позднее среди евнухов появились грузины, армяне и черкесы.

До 1911 года существовали учреждения, куда рабы могли подать жалобу на свои несчастья, но со временем эта практика сошла на нет, а рабы превратились в «неуловимых призраков», которых покупали и продавали то в одном, то в другом месте.

***

В обществах, переживших войны и связанные с ними бедность и нищету, продажа детей была широко распространена, в том числе даже продажа свободных детей, оставшихся без присмотра: «Дети были наиболее предпочтительной группой, поскольку они, в силу возраста, были гораздо послушнее по сравнению со взрослыми. Таким образом, их легче было обучать, а точнее сказать, подчинять».

Черкесские переселенцы, среди которых, помимо полноценных семей, были разрозненные семьи, потерянные родственники, вдовы и сироты, прибыли на османскую территорию в состоянии крайней бедности и голода, многие из них были больны, и многим пришлось выбирать между рабством и смертью.

Одна женщина, муж которой был убит русскими, вернулась в дом своего отца с четырьмя детьми, и семья оказалась на грани выживания. Родственник женщины сказал ей: «Мы не сможем позаботиться о четырех детях, оставь одного, остальных я отвезу на побережье». Женщина сначала воспротивилась, но в конце концов была вынуждена оставить только самого младшего, остальных детей продали работорговцу в Анапе. Женщина вскоре умерла от тоски по детям, а оставшийся ребенок был сослан вместе с дядями в Синоп. Этот человек так и жил в Синопе и до самой смерти пытался отыскать братьев и сестру.

Выражение «отвезти на побережье» означало продажу в рабство и невозможность вернуться на Кавказ; эта фраза встречалась в рассказах моих собеседников неоднократно. Один из них рассказал, что, когда дед сердился на его шалости, он говорил по-черкесски: «Будешь плохо себя вести – я отвезу тебя на побережье!» Для этого человека, родившегося и выросшего в Центральной Анатолии, то есть далеко от моря, слово «побережье» стало пугающим воспоминанием, поскольку мальчик понимал, что для него оно обозначает нечто очень плохое.

В то же время десятки тысяч черкесских детей, осиротевших после массового переселения, были переданы в русские и казачьи семьи в качестве пленников. Там они русифицировались и были обращены в христианство.

Моя мать приняла двух черкесских сирот, девочку по имени Кафе и мальчика по имени Бжиз. Оба были крещеными. Кафе выросла красивой девушкой и вышла замуж за солдата, жившего в Новороссийске. Бжиз, которому при крещении дали имя Алексей, вырос неуживчивым человеком, раздражительным и неблагодарным по отношению к людям, которые спасли его от голода.

Пожилые черкесы не хотели вспоминать и рассказывать о поражении, которое им довелось пережить. В беседах со мной часто звучали такие слова: «После окончания войны русские нас изгнали». Проигрыш и потеря родины задевали их гордость, а потому нежелание вспоминать стало своего рода противоядием от этой великой боли.

Я родился в 1921 году, и до 1950‑х годов в деревнях жили тысячи людей, родившихся на Кавказе. В нашем доме жила женщина по имени Нашко, и когда состарилась, она все время вспоминала о своем оставленном ребенке…

Некоторые из собеседников, соглашавшихся говорить о рабстве, упоминали о проданных детях и женщинах и при этом всегда добавляли, что человек, продавший их, «умер от горя». Эти слова могли быть правдой, а могли быть продиктованы верой в то, что человек, продавший своих детей, не может не умереть от горя, и спустя время это представлялось им свершившимся фактом. Мы никогда не узнаем, как все было на самом деле…

Молодая женщина осталась одна с тремя детьми и сумела добраться сначала до Трабзона, а затем до Самсуна вместе с другими черкесскими переселенцами. Это было большим достижением, поскольку не все, кто остался без поддержки, были так же удачливы, как она. Некоторые семьи теряли своих детей еще на побережье Черкесии, а русские и казаки находили их в лесу и на дорогах, иногда просто забирали у бедствовавших семей, крестили и принимали в свои семьи, давая им русские имена.

Казаки, несмотря на свою суровость, были тронуты жалкой судьбой сирот-черкесов и приняли их в свои семьи. Один из этих черкесских мальчиков, принявший крещение под именем Сергий, был обучен виноделию в Крыму, а затем работал на винограднике своего крестного, сделавшись искренним христианином…

Так же было и в Османской империи: оставшихся без попечения взрослых сирот-черкесов правительство распределяло по домам в Стамбуле; сколько именно детей были так распределены, мы никогда не узнаем. Между тем воспитывали сирот, независимо от того, были они свободными или рабами, белые рабы, проживавшие в этих домах.

Рабам, которые уже были частью домохозяйства, приходилось помогать новоприбывшим адаптироваться, поскольку они говорили на местном языке, знали обычаи и традиции; это облегчало интеграцию детей и женщин в непривычную для них жизнь.

Мои собеседники высказывали мнение, что отказ Османского государства разрешить черкесам селиться в Стамбуле (лишь сирот и вдов можно было распределять по стамбульским домам) был актом ассимиляции и что ассимиляция была для них неизбежным исходом.

Мне доводилось слышать рассказы о том, что торговля детьми нелегально продолжилась даже в 1940‑х годах. В 1942 году турецкая семья из Анкары, которая не могла иметь детей, решила купить через посредника трехлетнего ребенка у бедной семьи из рода рабов. Другая семья решила взять ребенка, чтобы он был наперсником их детям, и старшие члены семьи советовали: «В дом не берут детей какой попало нации! Если уж берете, найдите черкеса!»

В устных рассказах часто встречались намеки на то, что проданные дети могли быть потомками русского дезертира, нашедшего убежище на Кавказе до 1864 года, или болгарина, захваченного во время восстания 1876 года, или армянина, спасенного в 1915 году.

Принято считать, что вовлечение белых в работорговлю произошло потому, что они были «красивее» других, а под красотой подразумевались светлая кожа, светлые или русые волосы, светлые глаза, вздернутый нос и высокий рост – и, конечно, они должны были быть здоровыми и энергичными. Турки, арабы и курды особенно ценили таких рабов. Однако полагаться исключительно на физические характеристики при изучении рабства не стоит: это может привести к ошибочным выводам.

Некоторые рассказчики вспоминали, что у них на родине, завидев красивого белокожего человека, говорили: «Белый как раб, красивый как раб». «Белый» было чуть ли не главным словом, которым пользовались для описания этих рабов; оно, помимо цвета кожи, намекало на европейское или славянское происхождение.

Один из собеседников рассказал мне, что в 1910‑х годах его дедушка уходил из деревни и через несколько месяцев возвращался с одной-двумя рабынями. Дед всегда отдавал предпочтение «белым рабыням» и, вернувшись с ними, одних выдавал замуж за других рабов, достигших брачного возраста, а других при необходимости перепродавал.

Хотя было известно, что кавказцы тоже обладали белой кожей, можно предположить, что выражение «белый как раб», используемое в народе, чаще всего относилось к русским, казакам и украинским пленным:

Я свидетель тому, как старые женщины, увидев блондина с голубыми глазами, говорили: «белый как раб». В наших деревнях таких блондинов было немного; обычно это были люди с белой кожей, но с черными, коричневыми или каштановыми волосами и глазами черного, коричневого или медового цвета. Помню, как моя тетя смеялась, когда говорила, что, если бы ребенка, блондина, похожего на русского, увидели сорок лет назад, его похитили бы и продали во дворец. Я думал, она шутит.

Для пожилых женщин определение «белый» было почти навязчивой идеей, они ласково говорили о ребенке: «Пушистый как хлопок», «Белый как снег», «Очень красивый, очень чистый, белый как снег». Эти выражения использовались среди черкесов как в Турции, так и в Сирии.

Связь между белизной и красотой была не только навязчивой идеей пожилых черкесских женщин.

Английский военный историк Александр Уильям Кинглейк (1809–1891) в своем знаменитом произведении «Эотен», написанном в жанре путевых заметок XIX века, упоминает «мужчину с правильными и красивыми чертами лица, которые теперь стали характеристикой османской расы», и добавляет: «Брак с отборными грузинскими и черкесскими красавицами сгладил уродливость, унаследованную от татарских предков».

Важно понимать и то, как сами черкесы определяли красоту и привлекательность. Например, Джабаги Бадж писал:

Черкесы говорят: «Немощная женщина портит род». Они не возьмут в жены слабую и неумелую девушку, из какой бы знатной и богатой семьи она ни была. Они ищут в девушке не столько красоту лица, сколько крепкое тело и стойкую красоту фигуры. Полных девушек они не одобряют, считая их ленивыми.

Высокий рост, подчеркнутый деревянными сандалиями на высокой подошве, высокий головной убор, корсет, стягивающий и без того стройное тело, и особая диета, исключающая полноту, создавали сказочную красоту.

Когда девочкам исполнялось пять-шесть лет, они начинали носить корсеты. Опасаясь повредить своей красоте и фигуре, ели очень мало. Чтобы казаться выше ростом, носили деревянные сандалии на высокой подошве, как у носильщиков, и передвигались с изяществом и грацией.

Люди, с которыми я беседовал, также упоминали, что иностранцы могли воспринимать черкешенок как более высоких, чем они были на самом деле, из‑за таких элементов одежды, как высокие головные уборы и туфли на каблуке, которые не были видны под длинной юбкой. Женщины поддерживали стройность и прямую осанку с помощью корсетов и поясов, что чрезвычайно впечатляло иностранцев, описывавших их стройные фигуры и тонкую талию.

Французская энциклопедия «Toutes les femmes: Etudes» (1902) описывала черкесов так: «Ни одна другая кавказская раса не может сравниться красотой с черкесами. Их мужчины не менее красивы, чем женщины. Утверждают, что у них светлая кожа, длинная шея, белое лицо, густые волосы, чаще всего черные, но иногда рыжевато-каштановые или светлые…»

Одержимость красотой была связана не только с рабами; для первых руководителей республиканской Турции красота стала «национальной» задачей. Конкурсы красоты были представлены общественности как показатель цивилизованности и элемент модернизации, а участие в них всячески поощрялось.

Когда газеты начали публиковать фотографии, стало очевидно, что немусульмане проявляют к конкурсам больший интерес. Когда в 1932 году Кериман Халис Эбжноу, абхазка по происхождению, была избрана мисс мира, ее успех был приписан «благородной красоте турецкой расы, добродетели и высоким способностям турецкой женщины». Когда же во время поездки в Египет выяснилось, что Кериман Халис происходит из знатного абхазского рода, миф об истинной национальной красавице развеялся, и ее срочно отозвали в Анкару.