Маомао проснулась под щебет воробьев. Едва она приподнялась спросонья и села на убогой циновке, как в нос ей ударил резкий травяной запах – готовили целебный отвар.

– Доброе утро, – донесся спокойный старческий голос – то был ее отец.

«Точно! Я же дома!» – вспомнила Маомао.

Она впервые навестила отца с тех пор, как поступила на службу во Внешний дворец.

Обычно личную прислугу не отпускают домой. И то, что хозяин отлучился или предался отдыху, не означает, что слугам тоже дозволено отдыхать. Уж куда бы легче пришлось, заведи господин Дзинси побольше прислуги, однако он не брал к себе кого попало, и подменить Маомао было некому.

«И как она справлялась со всем одна?..» – невольно поразилась Маомао, вспомнив пожилую госпожу Суйрэн.

Старшую прислужницу она боготворила. Не стоит забывать и то, что именно госпожа Суйрэн похлопотала за Маомао, чтобы ее отпустили домой погостить. Правда, работа все равно никуда не денется, и все последующие дни придется нагонять упущенное…

Встав с циновки, Маомао пересела на шаткий стул, и отец подал ей рисовую кашу, уложенную в старую чашку, треснутую по краям. Он сам ее приготовил. Взяв ложку, Маомао зачерпнула немножко и попробовала языком – соли оказалось маловато, зато отец добавил в кашу различные травы и пряности, отчего вкус ее сделался не в пример насыщенным. Маомао налила в чашу чуть-чуть уксуса, и рис стал чувствоваться совершенно иначе.

– Ступай умойся.

– Сначала поем, – ответила Маомао, помешивая кашу ложкой.

– Чем займешься сегодня? – спросил отец, возвращаясь к ступке, где толок что-то для нового лекарства.

– Не знаю, – склонив голову набок, ответила она.

– Если не занята, не могла бы зайти по одному делу в Малахитовый чертог?

– Хорошо…

Согласившись, Маомао плеснула в кашу еще немного уксуса.

* * *

Лавка травника, устроенная отцом Маомао, располагалась в самом павильоне Малахитового чертога. Однако он попросил заглянуть не туда, а в совершенно иное место.

Как и всегда, Маомао поздоровалась со слугами у входа и вошла в павильон. Пройдя великолепный главный зал с высокими сводами, она двинулась по крытому переходу до отдельного крыла.

Внутренний сад при Малахитовом чертоге был столь красив и ухожен, что можно было подумать, что он принадлежит не дому утех, а дворцу знатного вельможи. Все здесь так и дышало роскошью. По ночам в саду зажигали фонари, а днем иной гость мог устроиться в теньке с чашей чая.

За этим садом начиналось другое крыло, как будто заброшенное, где гости никогда не бывали. Маомао вошла в одну из комнат, и едва она переступила порог, как в нос ударило зловоние больного тела.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

В комнате стояло ложе, на котором распростерлась женщина с длинными растрепанными волосами. И до того исхудавшая и уродливая, что уже напоминала ожившего мертвеца.

– Я принесла лекарство, – не дождавшись отклика, сообщила Маомао.

И снова женщина ничем не ответила: ни словом, ни жестом. Раньше она с неприязнью гнала Маомао прочь, но в последние годы на это у нее не осталось сил. Похоже, все слова, предназначенные ей, у женщины тоже вышли.

Подойдя к ложу, Маомао наклонилась к больной и осторожно всыпала в приоткрытый рот порошок. То было особое лекарство, которым отец Маомао заменял ртуть и мышьяк. Куда действеннее того и другого, оно было не столь ядовито, однако больная до того сделалась плоха, что и оно бы не облегчило ее страдания. И все же лекарства лучше во всем мире не сыскать.

Эту безносую, почти сорокалетнюю женщину, что лежала в заброшенном крыле, некогда воспевали в стихах, сравнивая ее красоту с цветком, а движения – с порханием бабочки.

Ныне Малахитовый чертог слывет изысканным домом для утех, куда не пустят сомнительного гостя, но так было не всегда. Десять с лишним лет назад, примерно в те времена, когда родилась Маомао, этот дом переживал невообразимый упадок. Даже дощечка над входом была покрыта грязью, а не сияла золотом. В ту ужасную скудную пору больная принимала мужчин одного за другим, пока не подхватила страшный недуг – сифилис. Если бы ей давали чудодейственное лекарство, приготовленное Ломэнем, еще тогда, все могло бы обернуться иначе, болезнь бы так не запустилась. Однако теперь недуг пожирает не только ее лицо, но и внутренности, и от здравой памяти несчастной остались одни жалкие клочки. Судьба не пощадила ее.

Когда Ломэнь вдруг объявился на пороге дома для утех, болезнь этой женщины протекала скрыто. Если бы ему сразу честно сказали, что с ней, ее могли бы вылечить, но никто в те времена не доверял евнуху, изгнанному из дворца, а потому о болезни молчали. Да и как она могла бросить свое ремесло и приняться за лечение? Ведь порядки в таких домах заведены такие: не работаешь – не ешь.

Несколько лет спустя ее болезнь вновь проявилась сыпью, и язвы разрослись в мгновение ока. С тех пор эту женщину держат в заброшенном крыле, вдали от гостей. Можно сказать, что с ней толком ничего не решили. Как говорят в народе, прикрыл горшок крышкой, да все равно смердит.

И все же обошлись с ней не так жестоко, как можно было ожидать. Обычно таких несчастных, кто не может больше работать, выгоняют из дома. Она бы уже давно закончила свои дни в канаве, кое-как намазанная ядовитыми белилами и с криво подведенными бровями, однако худшего с ней так и не случилось.

Взяв влажное полотенце, Маомао стала осторожно обтирать истощенную женщину. Ставни были закрыты, стояла духота, и зловоние больного тела чувствовалось особенно остро.

«Пожалуй, надо возжечь благовония», – решила Маомао.

У женщины оставалось немного из тех, что пожаловал один знатный человек – ему нравился их тонкий и благородный аромат. Только Маомао редко возжигала такие, поскольку они дурно действуют на принимающих некоторые снадобья. Вот и сейчас она взяла лишь одну палочку. Эти благовония щедро возжигали в прошлом, когда женщину навещал сам даритель, но те времена уже не вернуть.

Стоило сладостному, едва уловимому аромату наполнить комнату, как губы женщины чуть дрогнули в слабой улыбке, и она завела колыбельную. Видимо, благовония напомнили о картинах счастливого детства, и больная вернулась в блаженное младенчество.

Ставя курильницу в дальний угол, подальше от больной, чтобы та случайно не опрокинула ее, Маомао вдруг уловила легкие торопливые шаги снаружи.

– Кто там еще? – удивилась она.

Вскоре в комнату заглянула одна из учениц Малахитового чертога. Войти она не решилась, а просто высунула голову из-за двери. Маомао сразу узнала девочку – та прислуживала Мэймэй.

– Извините! – кое-как отдышавшись после стремительного бега, пропыхтела она. – Мне сестрица сказала, что вам лучше пока не возвращаться. Там пришел какой-то странный человек с моноклем.

– Хорошо, – коротко бросила Маомао, видя по перепуганному лицу ученицы, что та ужасно боится лежащей в комнате женщины.

Услышав о человеке с моноклем, Маомао поняла, о ком ее предупредили. Этот мужчина – давний завсегдатай Малахитового чертога. Маомао старалась по возможности с ним не встречаться. Хорошо, что в заброшенное крыло он никогда не заглянет. Хозяйка «дома цветов» не станет посвящать его в тайну, которую так тщательно скрывает от других гостей, и Маомао об этом прекрасно знала.

– Спасибо, можешь идти, – поблагодарила она перепуганную ученицу и, когда та убежала, со вздохом вернулась к больной.

Женщина уже умолкла и больше не думала тянуть колыбельную. Вместо этого она присела на ложе, взяла мешочек и стала доставать из него черные и белые камни, чтобы выложить их перед собой в ряд прямо на простыне. Со стороны виделось, что она будто бы пытается собрать воедино осколки своей памяти.

«Дуреха», – в сердцах ругнулась Маомао.

Не выдержав, она отошла от женщины, забилась в ближайший угол, обхватила колени и погрузилась в долгое молчание.

* * *

Спустя некоторое время в комнату вошла сама Мэймэй, чтобы сообщить о том, что неприятный гость уже ушел. В отличие от своей ученицы, она не испытывала к больной женщине ни страха, ни отвращения.

– Прости, что так долго, – извинилась она перед Маомао.

Та вместо ответа подвинула к ней круглую, как сэмбэй, подушку для сидения, и барышня Мэймэй устроилась рядом. Попутно она не забыла улыбнуться несчастной женщине, но только было поздно приветствовать – та уже заснула.

– Снова завел старый разговор о тебе, – перво-наперво сообщила барышня Мэймэй.

Маомао сразу поняла, о чем говорит сестрица, и невольно поежилась от нахлынувших жутких воспоминаний.

– Неисправимый дед, – процедила она. – И как ты его выносишь?

– Он не так уж и плох, если закрыть глаза на кое-что. Да и старуха все равно не погонит его взашей, покуда он щедро платит.

– Наверное, как раз из-за него она пытается склонить меня к работе с гостями…

Вот уже несколько лет хозяйка Малахитового чертога подбивает Маомао сделаться девушкой для утех, и, надо думать, за это надо благодарить назойливого гостя с моноклем. От одной мысли, что бы с ней сталось, не служи она в другом месте, Маомао холодела от ужаса. Нет, бабуля наверняка бы продала ее этому человеку.

– Мороз по коже, – скривившись, прошипела Маомао.

Заметив ее неприязнь, барышня протяжно вздохнула и сказала:

– Если взглянуть на это иначе, тебе несказанно повезло.

– Чего? – удивилась Маомао и поморщилась так, что ее всю перекосило.

– Чего нос воротишь? Знай же, что тебе улыбнулась невероятная удача. Многие из нас даже надеяться не смеют на такую жизнь.

– А в чем везение? Бабка за сундук серебра и не тому бы меня продала!

– Кто может винить старушку, жаждущую доплыть до рая? Она же для паромщика свои богатства собирает! – посмеялась Мэймэй.

Сказав так, она подошла к больной, ласково пригладила ей волосы и заправила за ухо.

– Думаю, она надеется нас всех куда-нибудь пристроить. Годы идут, а мы не молодеем, – добавила барышня.

Мэймэй еще не достигла тридцати, однако была уже в том возрасте, когда девушки для утех оставляют свое ремесло. Нет, она все так же прелестна, но, видимо, бабуля хотела продать ее прежде, чем у той начнут проступать на лице первые следы увядания.

Пока барышня сидела к ней боком, Маомао молча любовалась ее профилем. Отчего-то казалось, что за улыбкой Мэймэй скрывается какое-то иное чувство, нежели обычные ласка и нежность… Маомао не хотелось додумывать за нее, но, пожалуй, это неуловимое загадочное выражение, слишком сложное для людского понимания, называлось любовью. Что до самой Маомао, то ее любовь осталась в утробе той женщины, что соизволила произвести ее на свет.

– Не думала жить отдельно? – вдруг спросила Маомао у барышни.

– Ха-ха! Не хочу навлечь на себя гнев бабули, – со смехом отговорилась та.

Денег она скопила предостаточно, не хватало лишь решимости покинуть «дом цветов».

– Еще поработаю… немного, – проронила Мэймэй и улыбнулась Маомао.

* * *

Тем временем совершенно измученный государственными делами господин Дзинси сидел в канцелярии за столом и устало шлепал печатью на подсунутых ему бумагах. Вернее сказать, измучили его не только текущие дела, но и вчерашняя прогулка, на которую ушло немало душевных сил.

Припомнив, что в заведении, куда он вчера ходил на встречу, оказывают те же услуги, что и в «доме цветов», господин Дзинси тяжко вздохнул, сокрушаясь, что вообще дал уговорить себя на это посещение. А ведь шел он туда вовсе не за тем, чтобы купить любовь девушки для утех.

Дело, ради которого господин Дзинси решился на вылазку в город и переоделся простолюдином, было до того щекотливым, что ни при каких обстоятельствах не подлежало огласке. По правде сказать, господин Дзинси совершенно не ожидал, что с преображением поможет госпожа травница, и он настолько забудется, что возьмет ее в провожатые. А всему виной, если припомнить, хитрый Гаошунь, ловко обстряпавший это дельце! Теперь же слуга как ни в чем не бывало стоял у стола и молча разбирал бумаги государственной важности.

Гаошунь служил ему уже много лет, и господин Дзинси нет-нет, а подмечал, что тот так и норовит что-то замыслить. Вроде бы ради своего повелителя старается, едва ли не из шкурки вон лезет, да только способы у него какие-то сомнительные…

– Гаошунь! Ты ничего за моей спиной не замышляешь? – не выдержав, стал пытать верного слугу господин Дзинси, послав ему долгий взгляд с прищуром.

– И в мыслях не было, – невозмутимо ответствовал Гаошунь. – Лучше скажите, как ваша прогулка.

– Ах, ну…

Господин Дзинси замялся, не в силах подобрать слов, чтобы выразить все свои впечатления, а потому вместо ответа взял чашу с чаем и сделал глоток. Вопрос так и повис в воздухе, пока не стало ясно, что его обойдут вниманием.

Теперь-то господин Дзинси не сомневался, что Гаошунь все подстроил. Только следовало бы уйти от неловкого молчания, и господин Дзинси торопливо выискал подходящий предмет для нового разговора.

– Ты мне кое о чем напомнил. Оказывается, приемный отец нашей служанки раньше был евнухом и служил придворным лекарем.

– Чей отец? Сяомао? Если она училась у придворного лекаря, тогда понятно, откуда у нее столько знаний… Погодите… Евнух, говорите?

– Именно.

Во дворце императорских жен лекари нынче неважные. И причина тому проста: людям, освоившим лекарское дело, нет никакой нужды становиться евнухами и служить при дворе. Со временем во дворец стали ссылать одних горемык незадачливых.

– Неужели прежде у нас был столь одаренный человек? – не сдержал удивления Гаошунь.

– Загадочно, а?

Гаошунь в задумчивости почесал подбородок. Всего-то пары слов хватило, чтобы пробудить в нем жгучее любопытство, и теперь господин Дзинси не сомневался, что его смышленый слуга употребит всю власть и влияние, чтобы добыть сведения о судьбе столь искусного лекаря.

Вдруг в тишине канцелярии отчетливо зазвенел колокольчик. Он всегда подавал голос, когда кто-то приближался к дверям кабинета вплотную.

Оставив бумаги на столе, Гаошунь шагнул к выходу, чтобы встретить посетителя.

* * *

Оказалось, в канцелярию господина Дзинси в очередной раз пожаловал чудак с моноклем. Заботами он был явно не обременен: едва войдя, он вольготно устроился на длинной скамье, едва не развалившись прямо на ней, наполнил себе чашу плодовым соком и принялся попивать в свое удовольствие.

– Благодарю, что исполнили просьбу! Дельце, надо сказать, весьма занятное! – чуть погодя протянул господин Лакан, поглаживая подбородок и щуря и без того узкие лисьи глаза.

– Из трех братьев самым способным оказался младший, – перебирая бумаги, подытожил господин Дзинси.

Судя по ухмылке, военный советник заранее знал, чем все обернется, и догадался, кто будет наследником, раньше других.

Хотя со стороны казалось, что братья помирились, вскоре младший, кем до недавнего времени пренебрегали, начал показывать мастерство, и теперь знающие люди шептались, что именно ему доверят стать новым поставщиком императорского двора.

Господин Дзинси не представлял, что именно произошло в усадьбе, но догадывался: госпожа травница прекрасно знает, в чем заключается секрет, но разумно помалкивает. А впрочем, все эти семейные дрязги совершенно не важны. Главное, что юный мастер ныне изготавливает изделия изумительной тонкости, и его талант господин Дзинси не подвергал сомнению.

– Только представьте, как это тончайшее мастерство применяют в ковке жертвенной утвари и всевозможных орудий! Они сразу заиграют и засияют, как и подобает их святости, – как будто с восторгом или же с намеком высказался военный советник.

– Непременно, – сухо отозвался господин Дзинси.

Он не выносил, когда прославленный чудак принимался говорить с ним намеками. Вдобавок было неясно, к чему сей разговор, ведь сам господин Дзинси никоим образом не заведовал жертвенными делами.

– Последнее изделие, что создал покойный мастер, поистине изумляет! Хотя это всего-то скоба из металла! – неуемно восхищался гость.

– Поведайте, отчего вдруг заговорили со мной о каком-то ремесленнике? – не выдержав, осведомился господин Дзинси.

– Что же вы! – стратег сощурился. – Я всего лишь огорчился, что молодое дарование могло и не проявить себя, стесненное братскими узами.

Слушая его, господин Дзинси с трудом скрывал омерзение, притом долю истины в словах гостя он все же находил. И не мог не признать очевидного: Лакан – человек гнусный, но взгляд у него цепкий, он прекрасно разбирается в людях. Некоторые достигли своих высот именно благодаря его чуткому руководству. Даже то, что он может подолгу оставлять службу, показывает, как слаженно идет работа под его началом благодаря людям, которых он приметил и взял под опеку. В этом отношении господин Дзинси даже завидовал своему гостю.

– Старший брат или младший – не суть важно. Если у человека есть дар, способный его вознести, надо бы помочь ему подняться. Вы так не считаете? – спросил господин Лакан так, словно они говорят о прописных истинах.

Задумавшись над его словами, господин Дзинси отметил, что человек перед ним весьма надежен, но все же хлопот от него несравнимо больше, чем пользы.

Кстати сказать, хотя к нему нагрянул нежданный гость, господин Дзинси и не думал отрываться от службы. Выслушивая разглагольствования стратега, он собрал все бумаги по одному делу, передал их писцу и отпустил с поручением. Покончив с этим, он вновь обратился к господину Лакану:

– Я бы хотел вернуться к прежнему разговору.

Господин Дзинси надеялся, что гость все-таки поведает, что сталось с той девушкой для утех из Малахитового чертога и как на нее сбили цену.

Услышав его пожелание, стратег изобразил удивление, как будто впервые слышит о предмете, о котором его спрашивают. Ухмыльнувшись, он подпер щеку рукой и сказал:

– Полагаю, разумнее всего будет дознаться у тех, кто знаком с этим миром не понаслышке.

Сказав так, господин Лакан вдруг поднялся со скамьи, и приставленный к нему евнух, не скрывая облегчения, громко вздохнул – похоже, обрадовался, что тот засобирался к себе.

– Ох, мне уже пора! Нельзя уходить надолго, не то подчиненные начнут ворчать! – прокряхтел незваный гость.

Осушив свою чашу, он вдруг приблизился к господину Дзинси и, вынув крытый кувшинчик, полный, как видно, плодового сока, поставил на письменный стол.

– Будьте добры, передайте это вашей личной служанке. Вкус не приторный, ей придется по душе, – попросил господин Лакан, махнул на прощание рукой и был таков.