Прошлой ночью Маомао снился странный сон о былом. Вернее сказать, увиденное, быть может, случилось во младенчестве Маомао, но сама она толком ничего не помнила, как и все прочее о тех временах, отчего и не знала, сон это или явь. Не исключено, что у нее просто разыгралось воображение.

«Наверное, потому что к ней ходила, – подумала Маомао про больную сифилисом женщину. – Вот и вспоминается всякое…»

Во сне эта женщина казалась ей необыкновенно огромной и смотрела на нее сверху вниз. Длинные волосы спутались, превратились в лохмы, щеки впали, а в пронзительном взгляде читалась неумолимая жажда. Белила на лице несчастной совсем смазались, как и алая краска на губах, наложенная очень густо. Вот что врезалось в память Маомао, и каждая подробность предстала перед ней весьма отчетливо.

Вдруг женщина накинулась на Маомао, повалила на кровать и левой рукой обхватила ее левую ручку. Когда женщина нависла над ней, Маомао увидела, что кожа у нее на лице совсем высохла и покрылась сухими язвочками, отчего казалась шершавой, словно кленовый лист.

В правой руке женщины сверкнул нож. Маомао обернулась к левой и увидела, что та плотно обмотана какой-то тряпкой, напитавшейся чем-то алым. Только тряпка сбилась, и в воздухе повис густой запах ржавчины.

Вдруг раздался жалобный звук, похожий на мяуканье, но Маомао не сразу поняла, что он вырвался из ее горла. Да, она заплакала.

Но женщину это ничуть не разжалобило. Прижав Маомао к постели, она занесла над ней нож. Губы женщины скривились и задрожали, воспаленные глаза наполнились слезами.

«Дуреха», – мелькнуло в голове у Маомао, и в тот же миг женщина обрушила на нее нож.

* * *

– Уже устала, деточка? Потерпи немного, скоро поспишь, – сказала госпожа Суйрэн, заметив, как широко зевает Маомао.

– Что вы! Нисколько! – поспешила возразить та.

Госпожа говорила с ней ласково и вежливо, но Маомао ее обращение ничуть не обмануло: старшая прислужница сделала ей выговор. Поспешив выпрямиться, Маомао принялась как можно тщательнее натирать серебряную посуду. Раз уж ей довелось отдохнуть от службы целый день, нельзя сидеть без дела ни мгновения, даром что солнце уже закатилось.

Тот странный сон, навеянный под утро, как раз и был виной тому, что Маомао весь день чувствовала себя утомленной. Ей казалось, что она разгонит усталость за делом и все неприятные чувства скоро отступят, однако они тянулись на редкость долго.

«Такого со мной раньше не бывало», – горько заметила она и криво усмехнулась.

Подобрав чаши, уложенные башней, Маомао направилась к посудному шкафу, звеня ими на каждом шагу. Когда она громоздила их на полке, до ее слуха донеслись торопливые глухие шаги. В зале для трапезы уже зажгли восковые свечи, что означало одно: хозяин крыла должен скоро воротиться домой.

Как оказалось, к ним и вправду спешил господин Дзинси. Проследовав по коридору мимо зала для трапезы, он вошел прямо на кухню, где госпожа Суйрэн выкладывала закуски на блюда, которые Маомао успела вытереть дочиста.

– Вот, подарок от чудака. Выпейте вместе с Суйрэн, – мимоходом бросил господин Дзинси и поставил перед Маомао на стол крытый кувшинчик.

Под чудаком он, очевидно, подразумевал некоего господина, что в последнее время неустанно донимал лучезарного евнуха по надуманным поводам.

Маомао подобрала кувшинчик, откупорила горлышко, и в нос ей ударил узнаваемый кисловато-сладкий запах цитрусов. Похоже, в кувшинчике был сок.

– От чудака, говорите? – нарочито равнодушно переспросила Маомао.

Но господи Дзинси уже покинул кухню и ушел в зал для трапезы, где с удобством устроился на длинной скамье. Маомао проследовала за ним и первым делом подложила в жаровню углей, чтобы ее благодетель не замерз.

Гаошунь, видимо, зашел в зал раньше господина и первым заметил, что уголь для жаровен уже вышел. Стало быть, отлучился набрать корзинку, отчего его и не застали на месте.

«На редкость усердный человек!» – с благодарностью подумала о нем Маомао.

Ожидая, когда подадут кушанья, господин Дзинси, позабыв о приличиях, почесывал затылок. Вдруг он уставился на Маомао и спросил:

– Скажи, как много завсегдатаев Малахитового чертога ты знаешь?

Та в удивлении склонила голову набок.

– Пожалуй, только тех, кто сильно отличился.

– Например?

– Не могу сказать, – спокойно отказала она.

Недовольный ее строптивостью, господин нахмурился, но вскоре понял, что, сколько ни допрашивай, своего он не добьется. Тогда он решил узнать по-другому и нарочито серьезно осведомился:

– Как можно сбить цену на девушку для утех?

– Безобразные вопросы вы задаете, – вздохнув, тихо заметила Маомао, однако на это уже ответила: – Способов предостаточно. Особенно в случае высокоранговых.

В отличие от уличных пташек, что обязаны каждую ночь принимать гостей, у высокоранговых девушек встречи проходят гораздо реже – всего по нескольку раз в месяц. И до того доходит, что чем реже столь несравненная красавица появляется на людях, тем выше ее ценность.

Все девочки, поступившие на службу в Малахитовый чертог, обучаются поэзии, пению и танцам и услаждают гостей уже не телесными утехами, а поражают своим изяществом и ученостью. Как раз после учения и служения становится ясно, кому из них суждено блистать, а кому нет.

Барышни, чей выход к гостям окажется неудачен, тут же отправляются торговать телом. Те же, кого сочли одаренными, начинают с чайных церемоний с гостями. Их приводят для задушевных бесед и утонченных развлечений.

Некоторые из одаренных девиц оказываются особенно сметливыми и красноречивыми, и за них платят больше. Чем реже такие барышни предстают перед гостями, тем сильнее завлекают их и распаляют мечтания о встрече. Доходит до того, что за одну лишь чайную церемонию гости платят годовым заработком в серебре.

Бывает и так, что даровитых барышень выкупают еще невинными. Ведь «сорвать цветок» прекрасной девы – великая отрада для мужчины.

– Цветы ценятся свежими, нетронутыми, – пояснила Маомао и зажгла палочку благовоний.

Аромат их действовал успокаивающе, и в последнее время она часто их возжигала, поскольку господин неизменно возвращался со службы смертельно уставшим. Но в тот вечер ей самой не помешало бы успокоить тело и дух.

– Но стоит их сорвать, как цена падает вдвое, – досказала она.

Тихо выдохнув, Маомао втянула носом аромат благовоний и наполнила им легкие.

– А если цветок опадет, принеся плод, то и цены в нем больше нет.

Маомао говорила так спокойно, словно речь шла о совершенно обыденных вещах. Только беседа с господином вновь напомнила ей о дурном сне.

* * *

«Как же это понимать?» – не удержав вздоха, подумал господин Дзинси, проставляя печать на очередную государственную бумагу.

Работая в своем кабинете, он припомнил вчерашний разговор с госпожой травницей, и ее странные слова, сказанные задумчивым тоном, не выходили у него из головы. Вдобавок, как нарочно, к нему заявился человек, что, вне всяких сомнений, знал ответы на все вопросы.

– Позвольте войти! – раздалось за закрытыми дверями, и раздался стук.

В кабинет вошел советник с лисьей ухмылкой. Еще накануне он обещал господину Дзинси, что посетит его по службе, и по такому случаю велел слугам притащить в обитель лучезарного евнуха мягкое кресло с подушками.

«Надолго пришел», – с досадой подумал хозяин и едва удержался от того, чтобы поморщиться.

– Не вернуться ли нам к тому, на чем остановились? – предложил господин Лакан, наливая себе в чашу сока из кувшина, который он предусмотрительно захватил.

О закусках гость тоже не забыл и принес пахнущие сыром пирожки, которые с готовностью выложил на и без того заваленный бумагами письменный стол хозяина. Заметив, что по некоторым листам расползаются жирные пятна, верный Гаошунь в ужасе схватился за голову.

– Насколько понимаю, вы совершили нечто чрезвычайно гнусное, – не откладывая печать и бумаги, проронил господин Дзинси.

Разумеется, разговор его безумно взволновал, и до того, что он почти не читал то, на что шлепал печати. Однако верный Гаошунь, стоявший позади, отчего-то смолчал и не пытался удержать своего хозяина от поспешных решений, а тот и не подумал остановиться.

После слов госпожи травницы стало ясно, какую подлость сотворил этот пронырливый безумец, восседающий перед ним на мягком кресле. Догадка была вовсе не из приятных. Господину Дзинси не хотелось этому верить, но, если все сопоставить, многое и в самом деле прояснится: и почему господин стратег зацепился за разговор о выкупе из Малахитового чертога, и для чего упомянул о старой знакомой, и отчего настоял, чтобы дознавались у кого-то другого. Только господин Дзинси отказывался признавать всю правду – слишком многое она усложняла.

– Ах гнусное? Позвольте! – возмутился господин Лакан, прищурив глаз, скрытый моноклем, и неприятно усмехнулся. – Десять лет я обивал порог заведения той старухи, стараясь ее уболтать, как вдруг какой-то коршун вырывает добычу из моих рук! Ну нет, хороший мой, учить меня морали ты не смеешь.

Закончив отповедь, господин Лакан повертел в руках чашу с соком (в ней тут же зазвенели льдинки) и отпил немного.

– Требуете отдать лисице ее лакомство? – съязвил господин Дзинси, подразумевая под лисой, разу-меется, своего гостя, а под лакомством – свою невзрачную и молчаливую служанку.

– Зачем же «отдать»? Просите сколько хотите. Ту же ошибку я не совершу.

– А если не хочу продавать?

– Вы, право слово, ставите меня в тупик, ваше превосходительство, ведь кто я такой, чтобы вам перечить? И пальцев одной руки хватит, чтобы счесть всех людей в империи, кому достает положения спорить с вами, – вкрадчиво заметил военный стратег, доставляя этим откровением много неудобств гос-подину Дзинси.

По-видимому, он знал, кто на самом деле скрывается под личиной лучезарного евнуха, отчего и говорил столь смело, и слова его были не лишены правды.

Ни с того ни с сего гость снял монокль, протер стеклышко платком и… приставил его к другому глазу. Несомненно, тем самым он показал, что в оправу вставлена не увеличительная линза, а простая стекляшка. Но тогда к чему ему монокль, если глаза у него остры, как и прежде? Задумавшись об этом, господин Дзинси лишний раз отметил чудачества своего гостя.

– И все же любопытно посмотреть, какого мнения будет моя дочь, – напирая на последние слова, высказался господин Лакан.

Худшие опасения господина Дзинси тут же подтвердились – он так и замер с печатью в руке. Ему отчаянно не хотелось признавать, что господин Лакан и в самом деле приходится госпоже травнице родным отцом.

– Передайте моей дочери, что я навещу ее в ближайшее время, – облизав жирные после пирожков пальцы, бросил нежеланный гость, после чего встал с места и вышел из кабинета.

Забрать свое мягкое кресло он не приказал, стало быть, намеревался нанести новый визит в самое ближайшее время.

Не сговариваясь, господин Дзинси и Гаошунь разом уронили голову на грудь и тяжко вздохнули…

* * *

– Один… сановник изъявил желание встретиться с тобой, – немного замявшись, сообщил господин Дзинси.

Вернувшись к себе, он уже понимал, что произошедшее не скрыть от сметливой служанки, виновницы происходящего, и он честно рассказал ей все до мельчайших подробностей.

– Кто же это? – безучастно спросила она, но господин Дзинси заметил, что по ее лицу скользнула тень какого-то невыразимого чувства.

– Его зовут Лакан… – начал было он, но договорить так и не успел – лицо госпожи травницы жутко переменилось.

Заметив это, он и сам округлил глаза и невольно отступил от нее на полшага. Прежде он уже испытывал на себе подобные взгляды: на него глядели и как на мерзкого червя, и как на гусеницу, и как на грязную лужу, и как на слизня, и как на раздавленную жабу, но все это бесконечно меркло по сравнению с тем, что читалось во взгляде госпожи травницы. Она уставилась куда-то в пустоту с такой внушительной яростью, что и не описать. Про себя господин Дзинси подумал, что, будь этот взгляд направлен на него, он бы не выдержал. Отчего-то чудилось, что госпожа травница хочет голыми руками вскрыть грудную клетку Лакана и лить туда раскаленное железо до тех пор, пока внутри все не выгорит и даже пепла не останется, – вот какого мнения она была о своем отце.

– Постараюсь отказать ему во встрече… – сбросив оцепенение, кое-как пробормотал господин Дзинси, удивляясь, что смог выдавить из себя хоть что-то.

– Благодарю вас, – промолвила госпожа травница, вернув лицу прежнюю холодность, и снова взялась за работу.