Ему привиделось далекое прошлое. Но среди бесчисленных черно-белых образов, сменяющихся с невообразимой быстротой, лишь один горел алым и согревал своим теплом. Перед глазами словно стояла белая пелена, не позволяющая различать чужие лица, но тут его как озарило. Прежде другого алого он различил крашеные ноготки на белых пальцах девушки, которая то выкладывала камни для игры в го, то двигала фигуры по доске для сёги.

Ни одного лишнего движения, четкость мысли в каждом ходе. Она была сильным игроком, и многие, не выдержав ее напора, вскоре сдавались. Эту высокомерную девушку для утех, что взирала на игру своих соперников с неизменной скукой, звали Фэнсянь.

* * *

Сам он посетил «дом цветов» за компанию, хотя все развлечения и удовольствия, которые могли предложить там, были ему безразличны. Вина он не пил, игра на эрху и пляски его ничуть не трогали, а вместо накрашенных лиц он наблюдал лишь камни для игры в го.

С малых лет он не различал людские лица, и только с годами сей недостаток несколько сгладился. Но в детстве было совсем худо. Мало того что он мог спутать мать с кормилицей, так ведь не отличал и мужчину от женщины. Разочаровавшись в сыне, отец стал захаживать к любовнице, а доведенная до отчаяния мать принялась всячески выслуживаться перед ним, мня, что однажды вернет его любовь. И если уж жену свою отец замечал, то на сына не обращал никакого внимания, ведь прознал, что тот совершенно никчемен.

Так он, хотя был старшим в семье и наследником знатного рода, оказался предоставлен самому себе. Полное одиночество и покой в какой-то мере он почитал за счастье. Вместо того чтобы тяготиться семейными дрязгами, он с головой ушел в го и сёги; порою с удовольствием вникал в чужие пересуды и слухи, а иной раз позволял себе детские шалости. К примеру, услышав от дяди о синих розах, он захотел лично испробовать сей способ и вырастить их в садах императорского дворца.

К слову сказать, его дядя был человеком без хватки, зато даровитым. Пожалуй, он один понимал и принимал своего престранного племянника, которого учил различать людей по голосу, телосложению и манере держаться. Со временем племянник, всячески поддерживаемый дядей, научился видеть вместо лиц родных и знакомых фигуры сёги, тогда как посторонние у него ходили вместо голов с черными камнями го. Однажды он разглядел в дяде «дракона» и окончательно утвердился, что тот – выдающийся человек. Тогда он не понимал, что игра, разученная ради забавы, раскроет его дар.

Но вот он достиг зрелости и по праву рождения получил высокий военный пост – его поставили во главе войска, хотя таланта к ратному делу он не имел и был слаб телом. Зато умел распоряжаться чужими жизнями. Не прилагая значительных усилий, на службе он весьма преуспел. И ничто так не захватывало его, как эти жизненные партии, где фигурами выступают обыкновенные люди.

Он не ведал поражений ни в делах государственных, ни в играх, и однажды злоязычные товарищи подговорили его сыграть партию с прославленной девушкой для утех.

Непобедимая красавица из «дома цветов» и непобедимый стратег из военного совета. Наблюдая за их схваткой, зеваки получали истинное удовольствие, и до того, что было все равно, кто победит, кто проиграет. Да только он, на беду свою, счел, что она всего лишь лягушка на дне колодца и море ей неведомо. Однако Фэнсянь, возмущенная его пренебрежением, решительным выпадом уничтожила его оборону и расправилась с непомерной гордыней.

Он проиграл. Продул с треском. Хотя имел преимущество, поскольку Фэнсянь ходила белыми. Изящные пальчики с алыми ноготками положили всего-то камень, но тем нанесли сокрушительный удар по его самолюбию. А ведь ее соперник и припомнить не мог, когда в последний раз его громили. Впрочем, он испытал вовсе не досаду, а приятное чувство новизны. Беспощадность Фэнсянь стала для него отрадой. Она же возненавидела его высокомерие, с которым он сел с ней играть, хотя не дала этого понять ни словом, ни жестом. Впрочем, он все равно обо всем догадался.

Не удержавшись, он расхохотался до слез, сотрясаясь всем телом. Другие сочли, что он обезумел. Вытирая выступившие слезы, он вскинул голову, поглядел на безжалостную деву перед ним и впервые в жизни увидел не белый камень, а недовольное лицо. Во взгляде красавицы читалось отчуждение, и вся она напоминала цветок недотроги, чья созревшая «коробочка», чуть только коснись, прыснет семенами.

«Так вот как выглядят люди…» – осознал он в тот миг, когда ему открылось то, что, казалось, доступно каждому на свете.

Пока он размышлял и любовался ею, Фэнсянь наклонилась и что-то шепнула на ухо своей юной служанке. Девочка убежала и принесла ей доску для игры в сёги. Высокомерная красавица, которая при первом знакомстве не удостоила его даже приветственного слова, теперь безмолвно предлагала сыграть в другую игру.

«На этот раз я ни за что не уступлю!» – засучив рукава, решил он и стал расставлять фигуры на своей половине доски.

* * *

Фэнсянь, даром что служила девушкой для утех, была самим воплощением гордости. Возможно, она восставала в ней оттого, что Фэнсянь не повезло родиться в «доме цветов». Она говорила, что, как и все, рождена женщиной, но матери у нее нет. И в том была своя правда, ведь девушке для утех не суждено стать матерью. В этом ремесле устроено все просто: либо трудишься на хозяйку, либо выметаешься на улицу с животом.

Их встречи вскоре свелись к бесконечным партиям в го и сёги, и так продолжалось несколько лет, притом с каждым годом они виделись все реже и реже, ведь Фэнсянь была одаренной девушкой для утех, а такие, едва завоевав себе славу, всегда становятся предметом жарких торгов. Сия участь не миновала и Фэнсянь.

Она имела острый ум, но держала себя с гостями до того дерзко, что не всякому была по нраву. Но и среди ценителей изыска бывали охочие до нее. Тому не стоит удивляться, ведь у людей порой обнаруживаются самые странные вкусы.

Торги и переговоры о выкупе все шли и шли, и цена за Фэнсянь взлетела до небес. Вскоре они виделись лишь раз в три месяца. В одну из таких встреч он застал ее за необычным занятием: она втирала алый порошок в свои ноготки. Притом Фэнсянь приняла его с привычной горделивой холодностью. На подносе подле нее лежали алые цветы недотроги и пучок какой-то травы.

– Что это? – указав на пучок, спросил он.

– Кошачьи лапки, – ответила Фэнсянь.

Выяснилось, что странный пучок помогает при отравлении и снимает зуд после укусов мошки. А еще ему как гостю показалось забавным узнать, что зрелые «коробочки» кошачьих лапок лопаются при легчайшем прикосновении – точно так же, как «коробочки» недотроги, – и рассеивают свои семена по округе. Правда, цветки у кошачьих лапок были желтыми.

Потянувшись к ним, он весело подумал, что хочет потрогать такую «коробочку» и лично понаблюдать, как разлетаются семена. Но едва он выпростал руку, как услышал:

– Когда мы увидимся вновь?

Вопрос его удивил. Прежде Фэнсянь ничего у него не спрашивала и как будто не имела ни малейшего интереса к нему. Каждую встречу она говорила едва ли не заученными словами, необходимыми каждой девушке для утех.

– Не раньше чем через три месяца.

– Ясно, – кивнула она и велела служанке убрать алый порошок для ногтей.

Когда стол стал чист, она принялась вновь расставлять фигуры на доске для сёги.

* * *

В тот же день он узнал, что Фэнсянь собираются выкупить и что желающих нашлось двое. Торгуясь друг с другом, те господа задрали цену непомерно, но вовсе не потому, что ценили саму красавицу, а сугубо из духа соперничества.

Сам он уже заработал в военном ведомстве славу, но его наследство ввиду некоторых обстоятельств отошло младшему единокровному брату, отчего выставленная цена за Фэнсянь виделась ему непосильным бременем. Он долго размышлял, как быть, и однажды ему пришла в голову дурная мысль, однако он поспешил отогнать ее, поскольку сей поступок он счел до крайности недостойным.

Спустя три месяца они с Фэнсянь увиделись вновь, и на сей раз он застал ее сидящей за двумя игровыми досками – для го и сёги.

– Быть может, сыграем на желание? Разнообразия ради, – едва гость переступил порог, предложила она. – Если победите, я исполню все, что вашей душе угодно. Если же выиграю я, то вы исполните все, что угодно мне. Выбирайте любую, – и она указала на доски.

Он знал, что имеет над ней преимущество в сёги, и все же сел за доску с го.

Фэнсянь, сказав своей ученице, что хочет сосредоточиться на игре, попросила девочку покинуть ее покои.

* * *

А дальше… ни один из них так и не понял, кто победил.

Придя в себя первым, он обнаружил, что их руки лежат вместе, а пальцы переплелись.

От Фэнсянь он так и не услышал ни сладких слов, ни нежного шепота. Да и сам он не таков по натуре, чтобы дать ей хоть что-то из этого, – тем и были они близки.

Когда все случилось, красавица лишь промолвила:

– Хочу сыграть в го…

А он подумал: «Хорошо бы сыграть в сёги…»

* * *

Вскоре в его жизнь пришла беда.

Дядю, с которым он был близок, погнали со службы. Тот, хотя был человеком многих талантов, оказался преступно недогадлив. Отец, будучи в те времена высоким начальником, яростно хулил на все лады своего несносного брата и нарек позором рода. Разумеется, на семье немилость к дяде ничуть не сказалась, но жизнь сделалась невыносимой: сын оказался непочтителен к отцу и почтителен к дяде, даром что годами пребывал под влиянием родителя.

И вот отец на какое-то время послал никчемного сына смывать позор несносного дяди. Иначе сказать, велел ездить по провинциям и выискивать для службы замену. Сын мог бы ослушаться, но это сулило куда большее несчастье: отец выступал его начальником на службе.

Перед самым отъездом он получил письмо из «дома цветов», где говорилось, что выкуп сорван. Он едва успел ответить, что вернется самое позднее через шесть месяцев. В те дни он не слишком тревожился, полагая, что успеет к сроку.

Он и не подозревал, что воротится только через три года…

* * *

Вернувшись, он застал свою комнату в пыли и грязи. На столе высились башни писем. Здесь же лежали высохшие ветви, к которым некогда привязывали записки. Теперь же они виделись призраками безвозвратно ушедшего прошлого.

Одно из писем, почему-то уже вскрытое, привлекло его внимание. Начав читать, он нашел в нем привычные формальные речи. Вот только по краям багровели какие-то пятна… Рядом лежал кошель с наполовину разинутой горловиной и тоже испачканный чем-то бурым. Развязав кошель, он вынул оттуда какой-то грязный бумажный сверток, в котором нашел то ли веточки, то ли комки земли. Один был до того мал, что казалось: чуть надави – и сотрешь пальцем.

Присмотревшись к «веточкам», он не сразу понял, что такое держит. А ведь подсказка была прямо перед глазами: он сам имел десять таких же!

Клятва на мизинцах – такими обещаниями теперь баловались девушки для утех.

Сам не свой он завернул обе «веточки» обратно в бумагу, сунул сверток в кошель, а его – за пазуху. Не помня себя от горя, он выбежал на улицу и, оседлав самого быстрого скакуна, помчался на «улицы цветов».

Но все безвозвратно переменилось. Знакомый павильон заметно обветшал, а Фэнсянь нигде не было. После нее остались лишь камни для игры в го.

Вдруг кто-то подобрался к нему и принялся лупить метлой. Он только по голосу понял, что его охаживает старая хозяйка чертога.

– Нету здесь Фэнсянь! Нету! Всё! – на любые вопросы ярилась она, и больше ничего из нее было не вытянуть.

Что ждет женщину, потерявшую имя и честь? Куда ей податься, когда прогнали из двух домов для утех? Дорога одна – пасть окончательно и торговать собой на грязных улицах.

Неужели он, ее верный почитатель, не понимал, чем дело кончится? А ведь, прежде чем решиться, он мог бы хоть немного поразмыслить! И тогда бы все встало на свои места! Однако его мысли крутились вокруг го и сёги, и только…

Как теперь ни сокрушайся, распростершись на земле и рыдая навзрыд, а сделанного не воротишь. Лишь он один виновен в том, что не подумал о последствиях, когда уступал желанию Фэнсянь, хотя исход был с самого начала известен…

* * *

Голова раскалывалась и гудела. Схватившись за нее, господин Лакан кое-как приподнялся с ложа. Оглядевшись, он без труда узнал комнату, где очнулся. Ноздрей коснулся дивный аромат – яркий, но не приторный.

– Вы проснулись? – спросили у него нежным голоском.

Перед ним возникло белое, словно камешек го, лицо, и лишь по голосу он узнал девушку.

– Мэймэй… Как я здесь очутился? – спросил он у первой красавицы чертога, припомнив, что некогда она была ученицей Фэнсянь.

Тут же перед глазами встала фигурка совсем юной служанки, сидевшей с ними в ту злополучную ночь и которую вскоре отослала Фэнсянь. Теперь ему казалось, что это была именно Мэймэй. Порой он, чтобы ее поразвлечь, играл с девочкой в го, а она, не умея толком ходить, неуклюже расставляла камни на доске. Но когда ей удавался хороший ход, Лакан хвалил ее, и она неизменно смущалась.

– Посланник некой знатной особы оставил вас здесь. Ох, до чего же ужасный вид! Никак не пойму, вы то ли весь красный, то ли синий… – посетовала Мэймэй, вглядываясь в него.

В Малахитовом чертоге она одна впускала господина Лакана в свои покои и была к нему благожелательна – остальные неугодного гостя гнали. Всякий раз, когда бы он ни наведывался в сей «дом цветов», его настойчиво сопровождали прямиком в комнаты Мэймэй.

– Я и сам удивлен, что так вышло, – стал оправдываться перед знакомицей господин Лакан.

Ошибка его была в том, что он, наблюдая, с какой жадностью драгоценная дочь осушает чаши, отчего-то решил, что вино в них не слишком крепкое. А ведь сам он пить никогда не умел. Чуть только пригубит – и горло обожжет огнем.

Завидев подле ложа кувшин с водой, Лакан схватил его и жадно припал к горлышку губами, даже не удосужившись разыскать чашу и отлить в нее немного. Но едва он сделал несколько глотков, как рот будто ошпарило горечью. Оторвавшись от кувшина, он невольно сплюнул, хотя поступать так непозволительно.

– Что это за гадость?! – вскричал он.

– Маомао готовила, – прикрыв уста рукавом, ответствовала барышня Мэймэй. Казалось, она прячет лукавую улыбку.

То было действенное средство от похмелья, но Маомао как бы в издевку налила его целый кувшин и оставила вместо воды у ложа. Подавив смешок, Мэймэй, к своему удивлению, обнаружила, что чудак-стратег, заслышав имя дочери, расплылся в блаженной ухмылке, и никакая горечь его больше не трогала.

Напившись, он снова перевел взгляд на прикроватный столик и обнаружил, что рядом с кувшином стоит ларец из тунгового дерева.

– Это же…

Некогда он отправил его дочери вместе с письмом, в шутку сообщив, что это трофей, который он добыл на войне.

Господин Лакан потянулся за ларцом, снял с него крышку и увидел высушенную розу. Он и не подозревал, что увядший цветок можно сохранить в целости, да еще так, чтобы ни один лепесток не опал. Вместе с тем ему вспомнилась совсем маленькая девочка, нежная, словно ростки кислицы, известной в народе также как «кошачьи лапки».

После своего исчезновения на три года господин Лакан еще не раз стучался в двери Малахитового чертога, но хозяйка неизменно била и прогоняла его.

«Прочь отсюда! Нет здесь никакого ребенка!» – кричала она и охаживала его со всех сторон метлой.

Ох и страшна старушка в гневе…

Однажды после такой взбучки он сел на землю в переулке, прислонившись спиной к стене павильона. Кровь струилась у него по виску. Вдруг он заметил, как неподалеку какая-то маленькая девочка рвет травку. У стены росли до боли знакомые побеги с желтыми цветами. Придя в себя, он спросил у малютки, зачем она рвет цветы.

«На лекарство», – коротко бросила та.

Взглянув на нее, господин Лакан отчего-то увидел не привычный белый камешек го, а угрюмое детское личико с нахмуренными бровями.

Схватив травки обеими ручками, девочка сорвала их и побежала к какому-то мужчине, который едва ковылял, словно старик. Поглядев на него, Лакан увидел не черный камешек го, а знакомую фигуру из сёги, причем не пешку и не коня, а самую старшую и мощную – «дракона».

Только теперь, спустя многие годы, он догадался, кто раскрыл то письмо и кошель от Фэнсянь в его отсутствие. То был его дядя Ломэнь, некогда изгнанный из дворца императорских жен и с тех пор бесследно пропавший из его жизни. А малютку, нарвавшую кошачьих лапок, звали Маомао. Она вечно ходила, точно цыпленок за курочкой, за дядей Ломэнем.

Очнувшись от воспоминаний, господин Лакан вытащил из-за пазухи изрядно потрепанный кошель, который всегда держал при себе. В нем покоились завернутые в бумагу две «веточки».

Когда Маомао играла с ним, он заметил, что переставляет фигуры она неловко. Поначалу он списал это на то, что она почти не знает сёги и многое ей непривычно. Но позже догадался: все это время она нарочно играла лишь левой рукой. Его взгляд упал на ее алые ноготки, и Лакан не упустил из виду, что мизинчик у Маомао искривлен, как будто подрублен.

Лакан ясно понимал: Маомао вправе ненавидеть его всей душой. За годы он совершил множество непростительных ошибок, но все равно отчаянно желал быть со своей дочерью. Жизнь среди черных и белых камней го и фигур сёги ему вконец опротивела. Подгоняемый жгучим желанием, он отобрал у отца главенство в семье, изгнал младшего единокровного брата и усыновил племянника.

Свыше десяти лет он вел трудные переговоры с хозяйкой Малахитового чертога, не забывая выплачивать долг за тот ущерб, что нанес своим поступком. Старуха спросила с него вдвое больше необходимого, и он охотно на это пошел. Лишь когда он отдал все требуемое серебро, его пустили на порог и проводили в покои барышни Мэймэй – единственной, кто принимал его. Быть может, она взяла заботу о нем в благодарность за давние уроки игры в цумэ-сёги.

Долгие-долгие годы господин Лакан жил одним лишь желанием воссоединиться с дочерью, оставшейся после Фэнсянь. Но беда в том, что он совершенно не понимал чужие чувства, отчего всякий его поступок оборачивался против него самого.

Спрятав кошель за пазуху, господин Лакан подумал: «Может, стоит на время отвязаться от нее?»

Впрочем, оставить дочь насовсем он при всем желании не мог, пусть даже иные сочтут его притязания излишними. Тем более с недавних пор возле Маомао ошивается тот юнец, который пуще других раздражал господина Лакана. На его взгляд, сей евнух чрезмерно с ней волен. И во время игры аж трижды клал ей руку на плечо! С другой стороны, его драгоценная дочь то и дело спихивала ее, отчего наглый юнец скрипел от досады зубами, и это безмерно забавляло Лакана.

«Что бы придумать ему в отместку?» – спросил себя он и в несколько глотков осушил кувшин с горьким зельем. Сколь бы противным оно ни было, кувшин приготовила Маомао, его драгоценная дочь!

Но как бы господин Лакан ни размышлял, чем уязвить высокопоставленного евнуха, а ничего дельного в голову не приходило. И он решил на время отложить этот вопрос. Уж лучше озаботиться тем, как бы стряхнуть с прекрасного цветка назойливого жука.

На этой мысли дверь покоев грохнула о стену, и к ним вошла какая-то старуха. Как и всегда, вместо лица господин Лакан видел белый камешек для игры в го.

– Проспался, наконец? – бесцеремонно спросили у него хриплым голосом, благодаря которому он узнал хозяйку чертога. – Говорят, ты готов выкупить одну из девиц. Надеюсь, дурья твоя башка понимает, что я спрошу не одну и не две тысячи серебром?

Что ж, жадна до денег, как и всегда. Обхватив гудящую голову, господин Лакан усмехнулся ее вопросу, подобрал монокль и неспешно приставил его к глазу. Он носил его для вида, но бросить все не решался.

– Если десяти тысяч не хватит, готов заплатить и двадцать, и тридцать. Но сотню, конечно, мне уже не выложить, – со вздохом признался он.

По правде сказать, даже при его высоком положении такие деньги считались немалыми. Если ему не хватит выкупить деву сейчас, придется выпрашивать недостающее у племянника, что имел свою службу и свое жалованье.

– Понял, значит? Тем лучше. За мной, живо! Выберешь себе по нраву, – распорядилась хозяйка.

Господин Лакан покорно проследовал за ней. Его привели в просторный зал, где покупателя встретили множество нарядных красавиц, выстроенных в ряд. Однако над пестрыми шелками он увидел не лица, а одни только белые камешки для го. Мэймэй, шедшая за ним, тихо юркнула к ним и тоже встала в ряд.

– Вижу, вы даже выставили трех первых красавиц, – удивился господин Лакан.

– Сказала, выбирай любую по нраву! Только учти, что платить придется сполна! – рявкнула ему хозяйка.

Оказавшись перед чрезвычайно широким выбором, господин Лакан смешался. Как бы ни были красавицы одеты, в его глазах все они были одинаковыми. Сплошные камешки для го, да и только. Всюду слышались смешки, в воздухе витали пряные ароматы, пестрота платьев колола глаза… Но не более. Ничто не задевало струн его души.

Но раз уж дочь велела, видно, придется выбрать. Главное – купить хоть кого-то, а там станет ясно, как быть. Содержать-то сможет любую, а уж если не придется ей по душе, он готов дать девушке серебра, и пусть живет себе как хочет.

С этими мыслями господин Лакан нерешительно направился к Мэймэй. Он остановил свой выбор на ней в благодарность за то, что все эти годы она заботилась о нем, пусть даже от большой вины. Если бы Мэймэй не покинула тогда покои Фэнсянь, все могло бы сложиться иначе. Господин Лакан чувствовал, что просто обязан вознаградить ее за труды и тем выразить свою признательность.

– Господин Лакан… – заговорила Мэймэй, когда он едва не выбрал ее, и в голосе барышни слышалась почтительная улыбка. – Я горда своим ремеслом и покорно пойду за вами, если изволите выбрать.

Сказав так, она неторопливо покинула ряд и двинулась к окну, выходящему во внутренний сад. Ничуть не сомневаясь, она широко его распахнула. Резкий порыв ветра взметнул занавески и принес в зал сорванные лепестки цветов.

– Но все же прошу вас подумать еще немного, – проделав все это, договорила его знакомица.

– Мэймэй! А ну, закрой сейчас же! – рявкнула хозяйка и бросилась к окну, но было уже поздно.

Господин Лакан разобрал знакомые звуки, и это был вовсе не смех очередной девушки из «дома цветов». Нет, кто-то неловко пел незамысловатую детскую песенку. Глаза господина Лакана широко распахнулись.

– Ну?! Чего встал-то?! – недоумевала хозяйка.

Выглянув в окно, он попытался вслушаться в пение, которое доносилось до него обрывками откуда-то издалека, но мешал поднявшийся ветер.

– Стой! Куда полез?! – завопила старуха и попыталась схватить его за руку, но снова опоздала.

Господин Лакан, себя не помня, выскочил в окно, ведущее в сад, и, оттолкнувшись от земли, что есть силы помчался в сторону, откуда доносился голос. Никогда прежде он не жалел, что всю жизнь пренебрегал телесными упражнениями. Через раз он запинался, дыхание сбилось, только он бежал, бежал, бежал… И не думал остановиться.

Наконец он оказался в крыле, в котором никогда прежде не бывал. Оно начиналось в стороне от главного павильона и больше напоминало ветхий сарай, если не кладовку. Странно, что он не заглянул сюда, хотя столько лет посещает Малахитовый чертог… Как раз из этого ветхого сарая раздавалось неловкое пение.

Грудь его часто вздымалась, и он, схватившись за нее, свободной рукой распахнул дверь. Господина Лакана тут же обдало лекарственным запахом – такой ни с чем иным не спутаешь.

Внутри на ложе сидела страшно исхудавшая женщина. Ее тусклые, лишенные блеска волосы спутанными лохмами расползлись по постели, а сухие, будто голые ветви деревьев, руки покоились на груди. От нее разило запущенной болезнью. Безымянный палец на левой руке был частично обрублен.

При виде нее господин Лакан застыл как громом пораженный, и горючие слезы покатились по его щекам.

– Куда пошел?! Это крыло для больных! – вслед закричала прибежавшая хозяйка и схватила его за руку, силясь увести, но господин Лакан не сдвинулся с места. Его взгляд был прикован к изможденной болезнью женщине.

– Тебе туда хода нет! Выбирай из тех, что я тебе вывела! – надрывалась старуха, но без толку.

– Вы правы. Я должен выбрать одну, – едва слышно пробормотал господин Лакан.

Вырвавшись из ее хватки, он медленно переступил порог и подошел к ложу, дабы опуститься на колени перед исхудавшей женщиной. Слезы бежали у него ручьем, но больная ничуть его не замечала, а только тянула с улыбкой какую-то детскую песенку. В ее взгляде не осталось ни прежней надменности, ни привычного презрения к людям. Перед господином Лаканом сидела женщина, вернувшаяся умом и душой в беспечное детство. Пусть худая, пусть изнуренная и изуродованная болезнью, в глазах господина Лакана она была прекраснее всех на свете.

– Я сколько угодно дам за эту женщину! – провозгласил он.

– С ума сошел?! Ступай назад и выбирай из тех, что предложены! – возмутилась хозяйка.

– Вы сами сказали, что я могу выбрать любую, – напомнил господин и полез за пазуху.

Он вынул увесистый мешочек и молча вложил его в руку больной женщины. Та как будто с любопытством неуклюже развязала тесемки и вытащила несколько блестящих на свету камешков для го. Увидев их, больная словно обрадовалась, быть может, чуть зарделась, или же господину Лакану только почудилось это.

– Я выкуплю ее, – не терпящим возражений тоном заявил он. – Просите хоть сто, хоть двести тысяч. Я сколько угодно дам за эту женщину!

После такого ему никто не смел перечить.

И тут за спиной хозяйки как будто выросла Мэймэй. Она медленно, не подбирая подола платья, вошла в заброшенную и всеми забытую комнату, села возле больной женщины и взяла ее за руку. Немного помолчав, она сквозь всхлипы печально начала:

– Ох, сестра… Что же вы так тянули… Если бы ты сразу призналась… Если бы призналась, я бы не питала ложных надежд… – едва досказав, она горько разрыдалась.

Но как бы она ни страдала, господин Лакан не мог взять в толк, отчего его знакомая убивается. Да и не желал ломать над этим голову. Все его внимание болезненно сосредоточилось на женщине, которая с детской радостью вертела в пальцах камешки для игры в го. В его глазах она была прелестной, что цветки недотроги.

* * *

«Устала…» – подумала Маомао.

Она в который раз убедилась, как сильно изматывает общение с малознакомыми людьми.

Доставив до покоев и уложив отдыхать того пьяного мужчину с лисьими глазами, Маомао брела назад. Господа Дзинси и Гаошунь отлучились, поскольку имели иные дела, а потому сопровождал и всячески помогал ей другой человек. Тот самый служилый, что ездил с ней к сановнику, отравившемуся водорослями.

Звали его Басэн. Маомао запомнила его имя, раз уж они пару раз виделись. Он был очень юн, но уже угрюм и нисколько не желал вести с ней беседы, что ее ничуть не смущало. Наоборот, Маомао было гораздо легче вот так молча следовать за ним, чем лихорадочно выискивать предмет для разговора.

Следуя за служилым, она мысленно вернулась к игре в сёги и к обществу господина, которого на дух не переносила. Теперь-то она понимала, что и для нее есть на свете люди, кого она ни при каких обстоятельствах не научится терпеть, пусть даже те не желают строить против нее козни.

Пошатываясь на каждом шагу от усталости, она вдруг заметила впереди пышную процессию, собравшуюся вокруг наложницы Лоулань, разодетой в роскошные и кричаще-яркие одежды. Над ней служанка держала церемониальный зонт, благодаря чему фигура госпожи сразу отделялась от свиты.

И тут-то Маомао услышала, как ее провожатый презрительно прищелкнул языком. Обернувшись, она увидела, что Басэн глядит на свиту с недобрым прищуром и тенью раздражения на лице. Она чуть было не спросила у него, в чем же дело, как вдруг ее внимание привлек тучный сановник, стоявший чуть поодаль. По обе стороны его сопровождали подчиненные, а также несколько спутников шли позади. Завидев тучного сановника, наложница Лоулань прикрыла рот веером и заговорила с ним с едва уловимой привязанностью в голосе. Маомао подобная непринужденная беседа показалась странной, особенно в присутствии служанок, будто и наложница, и сановник не чувствуют никакого стеснения.

– Коварная семейка, чтоб им пусто было! – прошипел Басэн, и Маомао мигом все поняла.

Тучным сановником был отец Лоулань шуфэй, и он же ввел ее во дворец императорских жен, употребив для этого все свое влияние. Маомао слышала, что он был верен прошлому императору, однако нынешнему государю куда важнее дела, а не выслуга лет, и потому-то сей человек его величеству был как бельмо на глазу.

Поразмыслив немного, Маомао украдкой взглянула на Басэна. Конечно, они стоят в сторонке одни, а все же не следует так открыто хулить высших сановников. Ей не хотелось, чтобы иные решили, будто она, безродная служанка, смеет обсуждать государственных мужей.

«Сущее дитя», – с усмешкой подумала она, изучая Басэна, с которым они были почти одногодки. Ведь свои чувства он до сих пор не умел скрыть.

* * *

Тем вечером Маомао не вернулась в покои Нефритового дворца, а направилась прямиком в павильон господина Дзинси.

– Думалось, ты презираешь придворного стратега, – завидев служанку у себя на кухне, проронил господин Дзинси.

Ее он заметил с порога, где и застыл, сложа на груди руки. Несмотря на небрежные слова, говорил он едва ли не с осторожностью, как будто боялся узнать ответ.

Маомао тем временем поедала рисовую похлебку, поданную госпожой Суйрэн. Отвечать во время трапезы со всех сторон невежливо, но и оторваться она не могла. После месяца изнурительного ухода за розами в парильне при Хрустальном дворце Маомао страшно исхудала, а потому старая прислужница, наблюдая ее плачевный вид, старалась всячески свою служанку накормить, для чего выставляла перед ней блюдо за блюдом. Примерно с той же заботой Маомао выхаживали в Нефритовом дворце, когда видели, что ей сделалось совсем худо.

– Вовсе не презираю, – отмахнулась Маомао. – Если бы не его старания, меня бы не существовало.

– Зачем же так прямо?! – неприятно поразился ее словам господин Дзинси.

«А как я должна сказать?» – в свою очередь недоумевала та, ведь это чистая правда.

Но тут Маомао догадалась, сколь ее благодетель несведущ, и принялась объяснять очевидное:

– Уж не знаю, что вы вообразили, но ни одна девушка для утех просто так не понесет.

К ее услугами есть всевозможные отвары для прерывания и для защиты, так что на раннем сроке можно бесследно избавиться от плода. И если уж такая девушка родит, значит, того пожелала.

– Мне кажется, она все подстроила, – просветив господина, следом поделилась своими соображениями Маомао.

Женщины следят за «лунными делами» и могут довольно точно предсказать, в какой день зачатие вероятнее всего. Стоит девушке для утех написать записку – и встречу с гостем переназначат на более удобный для нее час. Притом во всех смыслах удобный.

– Подстроила со стратегом? С трудом верится… – засомневался господин Дзинси и небрежно снял с блюда пирожок, хотя госпожа Суйрэн подала его именно Маомао.

– Женщины – хитрые создания, – возразила его сметливая служанка.

В пользу ее замечания говорило и то, что Фэнсянь помешалась, когда ее замысел не удался. Она была готова изувечить себя (и не только себя), лишь бы не признавать поражение.

Недавно Маомао видела сон, но обычными грезами он не был, – ей припомнилось далекое прошлое. Одна девушка для утех родила Маомао, а после, неудовлетворенная своей несчастной судьбой, отрубила себе кусочек пальца. И не только себе, но и кусочек мизинчика своей крохотной дочери. Обрубки она приложила к письму, которое послала кому следует.

В Малахитовом чертоге никто не говорил Маомао о ее матери прямо. Как позже она поняла, это бабуля заткнула всем рты, но слухи за зубами не удержишь. Как ни скрывай, все равно что-то да проскользнет в пересудах, намеках и оговорках.

Так Маомао узнала, что ее рождение едва не погубило Малахитовый чертог. Что отец у нее – чудак и любитель го и сёги. И что вина лежит на одной строптивице, возжелавшей жить как ей вздумается. И что она ничуть не мертва, а больна сифилисом и теперь стыдится изъеденного болезнью носа. Притом до того стыдится, что попряталась в отдельном крыле и всячески отталкивает от себя дочь, не желая ее видеть. Рассудком несчастная окончательно помутилась.

А ведь тот глупец с хитрыми лисьими глазами мог бы взять себе другую девушку для утех, куда как достойнее той ведьмы. Маомао считала так: уж лучше бы чудак выкупил барышню Мэймэй, а не мучился с хворой.

– Господин Дзинси, он, случаем, не досаждал вам сугубо в кабинете? – вдруг переменила разговор она.

Прежде чем ответить, ее благодетель в недоумении склонил голову.

– А ведь правда… Кажется, мы говорили с ним только у меня.

Господин Дзинси живо припомнил одну странность. Когда они с военным советником встречались в коридорах ведомств и канцелярий, тот как будто никогда его не замечал, а лишь кивал и проходил мимо. С навязчивыми разговорами он приставал сугубо в кабинете господина Дзинси, куда заявлялся без спроса и где подолгу засиживался.

– Есть редкая болезнь, при которой не различают людские лица. Сей господин как раз ею страдает. Нет, он, конечно, видит и глаза, и рты, и все прочее, но это не собирается в лицо, – поделилась подробностями Маомао.

Об этой особенности ей как-то поведал ее приемный отец. Поначалу она не поверила, но, поизучав немного чудака-стратега, быстро поняла, что к чему.

– Как не различает? Что за нелепость! – поразился господин Дзинси.

– В том-то и беда. Сколько бы он ни вглядывался в лицо человека, чужие черты не складываются в облик, отчего ему кажется, что все люди на одно лицо. Лишь очень немногих он способен отличить от других. К примеру, меня и, пожалуй, моего приемного отца. Полагаю, в этом кроется суть его неуемной тяги ко мне.

Как-то раз чудак с моноклем объявился в Малахитовом чертоге и попытался силком утащить Маомао. Но тогда старая хозяйка подоспела вовремя. Схватив метлу, она так отхлестала наглеца, что выступила кровь, а после, ничуть не сомневаясь, вышвырнула его за порог. С тех пор в памяти Маомао образ господина с моноклем был связан с неясным страхом. Он так и запомнился ей: окровавленное лицо, глупая ухмылка, дрожащая рука, протянутая к ней… Кто бы не испугался на ее месте?

Он заявлялся к ним многократно. И всякий раз, когда ему удавалось прорваться в Малахитовый чертог, он устраивал невесть что, а после, получив свое угощение метлой, весь окровавленный и в черных синяках, исчезал куда-то.

С возрастом Маомао перестала пугаться и лишь удивлялась его выходкам. Господин с моноклем настаивал, что приходится ей отцом, но Маомао никого, кроме травника Ломэня, своим родителем не признавала. В конце концов она решила, что тот чудак не более чем бык-осеменитель. Он все пытался потеснить Ломэня и занять его место в душе Маомао, но его чаяниям изначально не суждено было сбыться. Что бы он ни делал, своего не добьется.

В Малахитовом чертоге ей твердили, что матери у нее нет. Так было проще и для них, и для самой Маомао, которой было безразлично, жива она или мертва. Ей хватало того, что у нее есть отец Ломэнь, и то, что она его дочь, составляло ее маленькое счастье.

Впрочем, Маомао не собиралась винить во всем чудака с моноклем. Напротив, порой она испытывала к нему своеобразную благодарность. А вот женщину, родившую ее, она при всем желании не могла представить матерью. Ничего в этой жуткой ведьме от матери нет – и днем с огнем не сыщешь.

Иначе сказать, Маомао и вправду не презирала господина Лакана – просто недолюбливала. А он свои добрые чувства проявлял до ужаса неловко, и все же она не видела за ними злого умысла. Ей многое в нем не нравилось, только ненависти он не заслужил, так что она платила ему за все неудобства одними детскими шалостями. А прощать его или нет, она и не думала. Не ей страдать о далеком прошлом, да и обиды Маомао никакой не чувствовала. Куда больше на чудака были обижены другие.

«Хотя бабуля, наверное, уже простила его», – решила для себя Маомао.

Ей было несколько любопытно, нашел ли он письмо в ларце с иссохшей розой. Написав его, Маомао проявила первое и последнее снисхождение, какое только могла даровать этому быку-осеменителю. Впрочем, она не видела большой беды, если письмо он все-таки не найдет. Ей больше хотелось, чтобы он выкупил единственную девушку для утех, которая все эти годы была к нему добра. Да, для барышни Мэймэй такая судьба будет наилучшей.

– А виделось иначе. Будто на дух не переносишь, – между тем пристал к ней господин Дзинси, желая выведать подробности.

– Похоже, вы сами еще не до конца поняли, что он за человек, – заметила Маомао.

Когда она прорывалась к храму, где господин Дзинси проводил обряд, именно господин Лакан вступился за Маомао и уговорил стражу ее пропустить. Возможно, он нутром чуял, что должно случиться что-то неладное, и потому пришел к храму.

Там, где Маомао привыкла взвешивать доводы, разбираться в обстоятельствах и собирать доказательства, после чего приходить к определенному выводу, господин стратег действовал по наитию, и оно почти никогда не подводило его.

– Скажите, не бывало ли так, что именно он подталкивал вас к каким-то изысканиям? – вопросом подсказала господину Дзинси Маомао.

– Ты… про тот случай? – немного помолчав, пробормотал он и тем выдал все.

Вполне возможно, что, когда искали виновников последнего дела, без вмешательства господина Лакана не обошлось. Уж слишком скоро господин Лихаку выискал Суйрэй, и Судебный приказ тоже действовал споро.

Вот за это Маомао и злилась на чудака-стратега. Он был слишком ленив, чтобы действовать самому, и предпочитал загребать жар чужими руками. И ведь ни при каких обстоятельствах сам не расстарается… Притом пользуется таким положением при дворе!

«Если бы не он, я бы уже узнала о яде, способном убивать и возвращать из мертвых!» – горько жаловалась про себя Маомао.

Вместе с тем она досадовала на то, что чудак-стратег даже не подозревает, насколько даровит! Во всем государстве не сыщешь человека, кого столь же неустанно хвалит ее отец. Вот что на самом деле испытывала Маомао к господину Лакану – чудовищную зависть.

– Союзником он нам не станет, – заключила она. – Надо постараться хотя бы не враждовать.

Сказав так, Маомао вскинула руку и поглядела на свой уродливый мизинец.

– Господин Дзинси, а вы знали?

– Что?

– Если отрезать кончик пальца, он отрастет.

– Пожалуй, этот разговор не к столу…

Ей показалось, что они с господином Дзинси на миг поменялись местами: теперь он смотрел на нее с укором.

– И вот еще что…

– Да?

– Что бы вы сказали, если бы сей господин попросил вас называть его отцом? – предложила поразмышлять Маомао.

Ее благодетель на миг замер и, пожалуй, впервые за все их знакомство не постеснялся скривить лицо в неприязни. Заметив неподобающее поведение хозяина, госпожа Суйрэн заохала и в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Я бы ему монокль по лицу размазал, – с чувством признался тот.

– Вот видите!

– Да уж, быть отцом – нелегкая доля… – пробормотал господин Дзинси.

Кажется, он вполне проникся теми чувствами, которые испытывала его служанка.

И тут все заметили, что верный Гаошунь, присутствующий при этой беседе, помрачнел. Увидев, как он печален, Маомао спросила у него:

– Что-то не так, господин?

Тот поднял очи к небу и с каменным лицом завел:

– Просто… хочу обратить ваше внимание. Знаете, ни один отец не обрадуется, обнаружив, что любимое дитя его ненавидит, – с особым чувством сказал он, и в этом замечании виделось, что в душе он несет некое тяжкое бремя.

«Задели за живое…» – поняла Маомао, но посчитала неприличным углубляться в этот разговор и молча отправила в рот последнюю ложку похлебки.