– Скажи, сколько стоит выкупить девушку для утех? – со всей серьезностью, как можно более твердо спросил господин Лихаку, едва только Маомао переступила порог сторожки, соединяющей Внутренний дворец с Внешним. Вопрос застал ее врасплох, и она так и осталась стоять с открытым ртом.

Маомао вызвали к нему даже не письмом, а нарочным, отчего она подумала, что появились какие-то срочные вести касательно дела Суйрэй, но ошиблась.

«Глупый пес…» – в сердцах обругала его Маомао.

Глядя на нее, господин Лихаку в отчаянии схватился за голову, но унять тревогу так и не смог.

– Дело чрезвычайной важности! – взревел он и грохнул кулаком по столу. А после еще и еще.

Как и в прошлый раз, у двух дверей сторожки выставили по одному евнуху-стражу. Разумеется, они прекрасно видели безобразную выходку господина Лихаку, и теперь на их лицах читалась досада.

Пошумев и побуянив всласть, господин Лихаку наконец-то удосужился объяснить, в чем, собственно, дело. Оказалось, на днях он посетил Малахитовый чертог и краем уха слышал, что кто-то собирается выкупить одну из девушек для утех. Как ему показалось, речь шла о трех первых красавицах, и он заволновался, что кто-то нацелился на Пайрин. Так как господин Лихаку давно изнемог от страсти к ней и совершенно потерял от чувств голову, слух о возможном выкупе стал для него роковым.

– Цены разные бывают, – уклончиво заметила Маомао.

– Так какую назначат за первую красавицу?

– Я объясню, – поглядев на господина, устало бросила она и для начала попросила, чтобы кто-нибудь из евнухов принес ей кисть, тушь и бумагу.

– Цена зависит от девушки и спроса на нее, – немного погодя, когда ей выдали все необходимое, принялась вести хитрые подсчеты Маомао.

Для начала она вывела на подготовленном листе иероглиф «двести». В среднем именно столько серебра зарабатывает простой крестьянин в год, но для верного выкупа самых дешевых красавиц требовалось вдвое больше.

Господин Лихаку, прикусив губу, понимающе закивал.

– Но это цена без учета пышных проводов, – поспешила уточнить Маомао.

Цена выкупа с неким прибавком обычно ставится из расчета, сколько лет красавице осталось служить и приносить доход «дому цветов». Затем полученное увеличивают примерно вдвое. Притом девушку отпускают лишь после пышного празднества – таков обычай «улиц цветов».

– Скажи сразу, сколько возьмут за нее! – вновь не выдержав, потребовал господин Лихаку и выжидающе уставился на Маомао.

«Да если бы я знала…» – замялась она.

Барышня Пайрин с первых же дней, как начала принимать гостей, усердно зарабатывала, и если под выкупом понимать покрытие долгов, которые возложил на нее Малахитовый чертог, то у Пайрин, пожалуй, и покрывать уже нечего. Барышня остается у хозяйки сугубо потому, что ей пришлась по душе служба в «доме цветов».

«Сколько же ей лет?» – стала припоминать Маомао.

Пайрин была самой возрастной из трех первых красавиц Малахитового чертога и работала там еще до рождения Маомао, однако великолепие барышни с тех пор ничуть не померкло. Более того, в танце она год от года становится лишь искуснее. Доходило до того, что другие красавицы, завидуя ей, принимались дразнить старшую сестрицу, говоря в шутку, мол, ты, Пайрин, высасываешь из гостей всю жизненную силу и так спустя годы остаешься свежей. Сама Маомао тоже размышляла об этом и пришла к выводу, что ее старшая сестрица и впрямь владеет «искусством внутренних покоев». Практикуя его в постели, мужчина и женщина обмениваются жизненной силой и так питают друг друга.

Нет, в возрасте Пайрин красота должна давно увянуть, а цена – упасть, но барышня не только остается все той же прелестницей, но и служит чертогу со всем пылом и жаром, на какие только способна.

С другой стороны, весьма опрометчиво годами держать среди первых красавиц одни и те же лица – хоть старшую да надобно убрать. Помнится, когда Маомао в последний раз навещала Малахитовый чертог, бабуля все жаловалась и стенала, как нужны перемены и что пора бы избавиться от Пайрин.

А ведь, когда Малахитовый чертог переживал упадок, барышня Пайрин стала ему опорой. Со временем – и его символом. Однако вечно полагаться на нее одну невозможно. Не будет перестановок – и Малахитовый чертог превратится в болото.

Перебирая в мыслях все эти тонкости, Маомао зачесала в затылке. И тут она запоздало припомнила:

– Кстати, а ведь есть желающие выкупить барышню Пайрин…

Если кто и решится на выкуп первой красавицы, то это явно кто-то из ее давних знакомцев. Первый из них – старший мастер ремесленной лавки, добродушный старец с большим сердцем и верный гость даже в самую худую пору. Когда Маомао была маленькой, он не раз приносил ей какие-нибудь сладости. Примечательно, что мастер приходит не столько ради того, чтобы разделить с барышней ложе, сколько чтобы выпить вина и поглядеть на танцы. Он не раз предлагал за нее деньги, только хитрая хозяйка умело отшивала его, но теперь могла бы и согласиться.

Второй – сановник высокого ранга. Он еще молод, едва перевалило за тридцать. Маомао точно не знала, где он служит, но хорошенько запомнила драгоценный нефрит, украшающий рукоять его меча. Притом сей посетитель был сразу чином выше, чем ныне господин Лихаку, и с тех пор, должно быть, поднялся не в пример высоко. С тем гостем у барышни Пайрин есть особая близость: в ночных играх они понимают друг друга без слов. После утех с ним Пайрин подолгу бывает веселой и румяной. Другие же гости после ночи с ней ходят совсем измученными. Маомао, наблюдая их, вечно удивлялась, как же так.

Однако, припомнив двух верных покровителей барышни, она тут же засомневалась, сможет ли Пайрин жить с ними долго и счастливо. Ведь она славится не только искусством танца, но и тем, что в ночных забавах не знает поражений. Когда гости не могут насытить жажду Пайрин, она бросается на всех без разбору. Может и мужчин из прислуги к себе утащить, а может кинуться обниматься с другими барышнями да ученицами. Демон похоти – иначе и не скажешь.

Потому-то бабуля, ведающая Малахитовым чертогом, колебалась, не зная толком, стоит ли отпускать первую красавицу с выкупом. Не лучше ли предложить ей место хозяйки? Впрочем, есть еще один выбор – отпустить просто так, чтобы шла куда глаза глядят. Однако Маомао сомневалась, что Пайрин решится просить свободы.

«А ведь стать хозяйкой – самый тихий и мирный исход», – пришла к выводу Маомао.

Разумеется, тогда барышне для виду придется уйти со службы, однако на деле ей передадут особых гостей на особых торжествах, а то и вовсе будет позволено любить кого хочется. Иначе сказать, у барышни появится время на себя, и Пайрин такому исходу только обрадуется.

Размышляя все больше о тонкостях сего непростого дела, Маомао остановила взгляд на господине Лихаку и внимательно осмотрела его с головы до ног. Он еще очень молод, всего-то двадцать с небольшим, зато обладает крепким и мускулистым телом, одни руки у него – сплошное загляденье. Как раз во вкусе барышни Пайрин. А ведь, побывав в Малахитовом чертоге впервые, господин Лихаку целых два дня не вылезал из постели Пайрин и, выйдя от нее, выглядел счастливым и полным сил, что само по себе поразительно, если вспомнить, сколь измождены бывают гости барышни.

– Господин Лихаку, каковы ваши доходы? – прежде всего прочего решила узнать Маомао.

– Столько молчала – и сразу о деньгах?! – возмущенно вскричал он.

– Восемьсот серебром в год? – не обращая на его чувства никакого внимания, предположила та.

– Ха, как низко ты меня оценила! – скривился господин Лихаку, и Маомао поняла, что слишком уж занизила.

– Тысяча двести?

Господин тут же умолк, и вся спесь с него сошла. Похоже, в год он получает не больше тысячи серебром. Для его возраста деньги немалые, однако этого не хватит для выкупа первой красавицы Малахитового чертога. За такую хозяйка спросит никак не меньше десяти тысяч, ведь барышня Пайрин только за чайную церемонию берет сотню серебром, а за ночь – все три сотни.

Господин Лихаку уже пару раз побывал в постели Пайрин и, судя по его доходам, оплатить это великое удовольствие из своего скромного жалованья никак не мог. Маомао догадывалась, что встречу с Пайрин ему устроила хозяйка чертога, дабы сколько-нибудь удовлетворить запросы своей сладострастной красавицы.

– Мало? – прямо спросил господин.

– Крайне.

– А если в долг до поры до времени?

– Нельзя, нужно платить сразу, и не меньше десяти тысяч чистоганом.

– Де… десять тысяч?! – вскричал господин Лихаку.

Умолкнув, он будто окаменел, а Маомао гадала, что теперь делать с несчастным.

Сама она считала, что с господином Лихаку могут сговориться на выкуп поменьше, особо если он соберет солидный задаток. Силы у господина было хоть отбавляй, а барышня Пайрин таких любит, стало быть, и не подумает сопротивляться.

Да, не подумает, но полюбит ли здоровяка всем сердцем? Маомао затруднялась сказать. Поглядев на убитого горем господина, она тихонько вздохнула.

– Ну… Допустим, я соберу десять… Думаешь, смогу выкупить? – немного отойдя, спросил он, и Маомао прочла в его глазах тревогу.

– Вы беспокоитесь, что барышня Пайрин может отвергнуть вас? – невозмутимо уточнила она.

Господин Лихаку тут же взвился. Глаза его налились кровью, зубы заскрежетали. А ведь Маомао намекнула лишь на возможность такого исхода, а не бралась утверждать, что так все и будет.

«Что ж, придется помочь», – нехотя уступила она.

Поднявшись со стула, она решительно подошла к господину Лихаку и встала прямо перед ним.

– Поднимитесь, пожалуйста.

– Хорошо… – послушно, но вяло отозвался тот. Выглядел господин Лихаку как огромный понурый пес.

– А теперь разденьтесь. Поднимите кисти к плечам и напрягите мышцы, сжав кулаки.

– Как скажешь… – не меняя выражения, пробормотал он и в самом деле принялся разоблачаться.

Увидев, что господин позволяет себе непотребное, стражи-евнухи страшно переполошились и кинулись к нему, дабы остановить от поспешного шага.

– Не беспокойтесь, трогать не собираюсь, – невозмутимо пообещала Маомао, но евнухов ее слова не убедили.

Спустя немного времени господина Лихаку худо-бедно успокоили, и он, так ничего и не сняв, снова опустился на стул.

– Если разденусь, Пайрин не откажет? – спросил он, грозно нахмурившись.

– Я знаю вкусы госпожи и могу оценить, разумны ли притязания.

– Тогда снимаю… – решился он и в один миг сдернул себя верхние одежды.

Евнухов, попытавшихся ему помешать, господин Лихаку урезонил одними накладками на поясе. Нефрит сам по себе подтверждал его высокий ранг.

Маомао обошла господина кругом, придирчиво оглядывая его со всех сторон. То и дело она складывала большие и указательные пальцы так, чтобы получилась рамка, сквозь которую Маомао смотрела одним глазком. Таким образом она могла отрезать все лишнее и сосредоточиться на главном.

Господин Лихаку обладал образцовым телом бывалого воина: крепким, ровным, без каких-либо изъянов. Мышцы развиты равномерно, и лишь правая рука казалась чуть толще левой – видимо, была его рабочей. Барышня Пайрин, конечно, ненасытна, но и у нее есть свои предпочтения. Нетрудно угадать, как она облизывается, глядя на господина Лихаку без одежды.

– Штаны тоже снимите, – без тени смущения потребовала Маомао.

– И штаны?..

– И штаны.

Господин Лихаку нехотя развязал пояс и вскоре остался в одном исподнем. А Маомао с прежним хладнокровием принялась разглядывать его ноги: бедра жилистые, мышцы ровными нитями тянутся к коленям и оттуда переходят в ладные икры. Как ни посмотри, никаких излишеств.

«Хорошо развит», – оценила Маомао.

Господин Лихаку явно отличался от завсегдатаев «дома цветов». Многие из них успели от вина и жирной пищи отрастить себе животы, вдобавок кожу имели бледную, вид – болезненный.

«Все как любит барышня», – еще раз осмотрев господина Лихаку, пришла к выводу Маомао.

Далее она велела своему знакомцу попринимать различные позы. Поначалу он держался неловко, но живо освоился, вошел во вкус и стал подыгрывать.

– Так, этот клочок ткани между ног тоже снимите… – под конец велела Маомао, собираясь дать оценку самому главному.

И тут… дверь в сторожке распахнулась. Господин Лихаку и евнухи-стражи разом побелели как полотно, словно им только что вынесли смертный приговор. Даже Маомао, обернувшись, в удивлении разинула рот.

– Это еще что такое?! – возмутился господин Дзинси, ведающий всеми делами как Внутреннего, так и Внешнего дворца.

Он и его помощник Гаошунь так и застыли в дверях. На висках лучезарного евнуха отчетливо выступили вены, прекрасное и всегда невозмутимое лицо задергалось.

Позади него уже столпились любопытные девы-чиновники, шедшие за господином Дзинси, дабы лишние мгновения насладиться его божественной красотой. Однако вскоре за его фигурой они разглядели совершенно неприличное зрелище и завизжали во все горло. Некоторые лишились чувств и попадали в коридоре.

Маомао, ничуть не растерявшись, встретила своего благодетеля поклоном:

– Рада видеть вас в добром здравии, господин Дзинси.

* * *

«Как же странно устроен наш мир», – подумала Маомао.

Еще недавно она была в сторожке с господином Лихаку, а теперь почему-то сидит, выпрямив спину, на пятках и терпит на себе пронзительный ледяной взгляд господина Дзинси. Что до господина Лихаку, то он, едва девы завизжали, поспешил подхватить верхние одежды и, толком не прикрыв наготу, удалился к себе. Шел он повесив нос и явно смущенный.

«Нечестно!» – возмутилась про себя Маомао.

Да, господин Лихаку удалился с видом нелепым и жалким, но все-таки удалился! Ему не придется теперь отдуваться за мнимые грехи, которые углядел лучезарный евнух. С другой стороны, останься господин Лихаку на месте, ей бы пришлось совсем худо.

– Ну? Изволь объясниться, что вы тут устроили! – сурово потребовал господин Дзинси.

«И красавцы страшны в гневе…» – подумала Маомао, осторожно подняв глаза.

Господин Дзинси, сложив руки на груди, высился над ней точно грозный страж у крепостных врат. За его спиной, сложив ладони будто бы в молитве, стоял верный Гаошунь. Он имел вид монаха, достигшего полного просветления. Кроме них в сторожке остались два евнуха-стража, приставленные к двум дверям, и оба устало поглядывали на своего сиятельного начальника. Вдобавок, не сомневалась Маомао, за дверью, ведущей во дворец, толпились девы-чиновники и все пытались подглядеть и подслушать, чем же занят великолепный господин Дзинси. Последнее беспокоило ее, пожалуй, пуще всего, и она стала размышлять, как бы незаметно прошмыгнуть через толпу обезумевших девиц.

– Ничего мы не устроили, я просто дала ему совет, – спокойно возразила Маомао.

А ведь перед встречей с господином Лихаку она предусмотрела все возможное и невозможное: и госпожу Хун-нян, заведующую Нефритовым дворцом, заблаговременно предупредила, что отлучится, и стирку закончила с утра, и разузнала, что чайных церемоний не будет, стало быть, не придется пробовать кушанья и питье на яд, и до ужина времени оставалось с избытком. Таким образом, она нисколько не пренебрегла своими обязанностями и ничем не обидела свою госпожу.

– И какой же совет ему вдруг понадобился, что он аж разделся?! – грозно вопрошал господин Дзинси.

«Ах вот что его разгневало», – догадалась Маомао.

Теперь-то она понимала, что хватила лишку: все-таки не стоило мужчине извне раздеваться перед девой-чиновником почти догола, пусть и в присутствии двух евнухов-стражей.

– Вы только не подумайте чего дурного! Я и пальцем не тронула господина! Только внимательно осмотрела! – решила побороться с этим недоразумением Маомао.

Однако ее честность подействовала вовсе не так, как она надеялась. Господин Дзинси вдруг от нее отшатнулся и в изумлении распахнул глаза. Верный Гаошунь тоже разом переменился и, видимо, преисполнившись в познании духа, стоял теперь с ликом святого. Маомао решительно не понимала, отчего он теперь глядит на нее как иной бодхисаттва с фрески.

– Внимательно, говоришь?..

– Да, только осмотрела.

– И зачем же?

– Как бы вам сказать… Согласитесь, нет лучше способа узнать, понравится ли вам тело суженого, чем лично внимательно осмотреть.

Маомао перебрала в уме всех, кто желает выкупить Пайрин, и ей показалось, что в этом вопросе куда важнее учесть чувства самой барышни. У той было много любовников, так что ей лучше пойти с человеком, который превзойдет всех ее мужчин. Будь господин Лихаку не во вкусе первой красавицы чертога, Маомао даже не стала бы тратить время и силы и слушать его бесконечные жалобы. В конце концов, она не любительница совать нос в чужие дела.

Прежде чем отец забрал Маомао к себе, ее выхаживали в Малахитовом чертоге, и заботилась о ней сама хозяйка вместе с тремя первыми красавицами, Пайрин, Мэймэй и Дзёкой. У Пайрин не было детей, но тело ее обладало редким свойством: она могла кормить грудью. Именно она, только-только окончив обучение, вскормила Маомао, когда та была еще младенцем. И хотя Маомао звала Пайрин «барышней», на деле же она приходилась ей едва ли не матерью. Просто за «матушку Пайрин» на нее бы обозлились не менее благодетельные Мэймэй и Дзёка и того и гляди сжили бы со свету.

Как ни крути, жизнь с любым из давних знакомых, будь то старший мастер или высокопоставленный сановник, не придется барышне Пайрин по сердцу. Да и судьбы хозяйки «дома цветов» Маомао своей благодетельнице не желала. Особо ее отпугивала мысль, что с годами барышня превратится в ушлую старуху вроде нынешней бабули.

Многие девушки для утех вынуждены забыть о материнстве. Одни – добровольно, другие же за время службы принимают так много средств и отваров, не позволяющих зачать или губящих плод, что тела у них становятся непригодными к деторождению. Маомао не знала, что барышня Пайрин думает о детях, но, вспоминая, как в детстве засыпала на ее руках, убаюканная нежным дыханием, загодя жалела о том, что ее благодетельница может и не стать матерью. Да, Маомао понимала, что сия красавица уж слишком сластолюбива, но и материнской любви в ней было не меньше.

Что до господина Лихаку, то он, судя по всему, полюбил Пайрин такой, какая она есть. Ему ведомо, что она проводит ночи не с ним одним, однако чувства его на зависть крепки. Да, господин Лихаку глуповат, словно дворовый пес, зато верен донельзя. Маомао находила трогательным его ярое желание подняться по службе не ради славы, а ради любимой женщины. Такие приятные глупцы удивительно надежны, и страсть их остывает нескоро. Да и барышня Пайрин вовсе не беспомощна и знает, как можно зажечь в охладевшем мужчине искру. Но куда важнее то, что у молодого и крепкого господина Лихаку сил для ночных утех хоть отбавляй.

Так вышло, что как раз в разгар всех этих размышлений в сторожку нагрянул господин Дзинси. Завидев Маомао с господином Лихаку, он не на шутку рассердился на то, что служанка из Внутреннего дворца по первому зову побежала на встречу с мужчиной из Внешнего. Только странно, что господин Дзинси бдит за порядками и радеет о своем долге весьма избирательно.

– Понравится ли тело?! – в недоумении подхватил благодетель Маомао.

– Да. Внешность, конечно, не главное, но красота лишней не бывает.

По мнению Маомао, господин Лихаку сложен почти идеально, но вот бы еще оглядеть последнюю и самую важную часть… И тогда можно обдумать, с каким предложением подступиться к сестрице Пайрин. Ведь десять тысяч серебром могли сбить чуть ли не вдвое, если барышня не станет возражать.

– Ага! Стало быть, красота все-таки важна! – подловил ее господин Дзинси.

Он наконец-то опустился на стул, заложил ногу за ногу и стал постукивать краем каблука по полу, и в этом стуке проглядывалось явное раздражение.

– В меру, – осторожно ответила Маомао, поскольку ей не понравилось, с каким злорадством господин Дзинси ухватился за ее слова.

– Не ожидал от тебя. И как бы ты оценила того господина?

Вопросы сыпались один за другим, а Маомао только и могла, что отвечать, ведь простой служанке не дозволено перечить высокородным господам.

– Ладно сложен, все соразмерно. Видно, неустанно закаляет тело и подходит к этому со всем тщанием. Не удивлюсь, если окажется, что он самый умелый среди военачальников его чина, – честно ответствовала она.

И вновь господин Дзинси в удивлении распахнул глаза. Правда, следом он тут же помрачнел, и Маомао угадывала в его выражении плохо скрываемое неудовольствие.

– Выходит, умеешь оценивать людей по телосложению?

– Примерно. Привычки отражаются на облике, и порою тот говорит красноречивее любых слов.

Особенно это искусство важно для травников и лекарей: редкий покупатель, заходя в лавку, склонен говорить о себе, а потому приходится по первому взгляду понимать, с кем имеешь дело.

– Иными словами, оглядев мое нагое тело, ты бы все обо мне узнала?

– А?.. – не поверила своим ушам Маомао. Она так растерялась, что у нее из груди вырвался судорожный вздох.

Господин Дзинси казался ей обиженным на то, что ему не дали похвалиться. И тут-то Маомао как озарило: да он же завидует господину Лихаку! Притом злится не на самого служилого, а на то, что Маомао вздумала воздать должное его облику.

«Как же тяжело с господином… – устало подумала она. – Хочет покрасоваться, чтобы доказать, что сложен гораздо лучше Лихаку и много его прекраснее».

Что ж, лучезарный евнух и в самом деле был невероятно красив, точно небожитель, сошедший с небес, но эта же красота способна губить народы и страны. Маомао искренне считала, что, будь он женщиной, в сражении за него пало бы не одно государство.

Как-то раз Маомао мельком видела господина без одежд и могла засвидетельствовать, что он исключительно строен, крепок и прекрасно сложен. Но это и с первого взгляда ясно, раздевать, изучать и осматривать со всей тщательностью не требуется. Да и к чему это все, если Маомао не собирается предлагать господина Дзинси своей старшей сестрице, а тот не желает выкупать из чертога новую девицу?

Опершись локтем на стол, господин Дзинси подался вперед. Губы он надул и прожигал Маомао обиженным взглядом. Стоявшие позади евнухи, хоть и дрожали, глядели на своего начальника с нескрываемым восхищением. А вот верный Гаошунь смотрел на Маомао с тихим блаженством, с каким верующие глядят на изображения Нирваны.

И все же Маомао чувствовала: как бы сие божество во плоти ни прогневалось на нее, надобно сказать правду. Барышня Пайрин и господин Дзинси попросту не подходят друг другу. И главный разлад заключается в том, что у евнухов не бывает самого главного, что ценит любая девушка для утех.

– Нет никакого смысла осматривать вас, господин Дзинси, – решительно начала Маомао.

Едва эти слова разрезали тишину, как сам воздух застыл, скованный невидимым льдом. В этот же миг господин Гаошунь рухнул с высот Нирваны в бездну преисподней.

– Мне жаль, но вы не понравитесь моей старшей сестрице.

– А?..

На этот раз растерялся уже господин Дзинси – из его груди вырвался судорожный вздох.

Тем временем его верный слуга усердно бился лбом о пол, словно раскаивающийся грешник, умоляющий о пощаде.

* * *

«Не нравится мне все это…» – заволновался господин Лихаку, глядя на господина перед собой.

На днях он позволил себе непростительную неосторожность, чем навлек на себя гнев одного высокородного евнуха. И надо же было так статься, что тот самый евнух спустя время выискал его и ныне стоял напротив, слепя господина Лихаку обворожительной улыбкой.

Господин Лихаку припомнил, что евнуха зовут Дзинси. Ходили слухи, будто бы он является фаворитом самого императора и ему поручают во дворце весьма… многое. Будучи несколько моложе Лихаку, сей господин дивной красоты уже многого достиг и оказался вхож к самому государю. Но эта же красота составляла его главное несчастье: многие женщины Внутреннего и Внешнего дворцов засматривались на него. В остальном же никаких нареканий к нему не было, и свою службу молодой евнух нес достойно, со всей ответственностью.

Сам же господин Лихаку, как бы ни был прекрасен мужчина перед ним, никогда перед такими шеи не гнул и уступать подобным господам не намеревался. Однако в случае с евнухом Дзинси его извечная решимость все же пошатнулась – хватило лишь чарующего прямого взгляда, чтобы Лихаку едва не сделался к этому человеку расположен. Поймав себя на этом, он тут же возблагодарил Небо, что поблизости нет свидетелей его временного падения и презренной слабости.

Повстречались они в крыле, где располагался начальник господина Лихаку. Людей там почти не бывало, поскольку неподалеку также размещался некий чудаковатый стратег, с кем предпочитали лишний раз не пересекаться. Притом недавно разошелся слушок, будто бы сей чудак зачастил покидать свое крыло, дабы побродить где-то далеко-далеко от своих владений, в связи с чем господин Лихаку прозорливо решил, что прекрасный евнух явился в эти края сугубо с целью встретиться с господином Лаканом, а иначе бы его тут не видели.

Разумеется, господин Лихаку не желал совать нос в чужие дела и быть втянутым в ненужные хлопоты, а потому, завидев прекрасного евнуха, тут же поспешил сдать положенные бумаги и удалиться восвояси, но только он собрался наружу, как наткнулся на господина Дзинси – тот как раз выходил из кабинета Лакана.

Господин Лихаку находил очень странным то, что прекрасный евнух улыбается ему чарующей улыбкой. К слову, о странностях: Лихаку также заметил за спиной господина Дзинси его верного помощника – того самого, что некогда обращался к нему с просьбой выступить посредником между ними и Малахитовым чертогом. Вместе с тем он припомнил, что сей господин был давним знакомым его прямого начальника. Теперь же, увидев их вместе, Лихаку понимал, как именно господа и та служанка с веснушками связаны.

– Не откажите в милости немного пройтись со мной, – обратился к нему господин Дзинси.

Пустые слова! Господин Лихаку просто не имел права отказать столь высокопоставленному человеку. Пусть тот и моложе, но на поясе у него красноречиво висит нефритовая подвеска невообразимой ценности. Дабы сметь возражать на такие любезные приглашения, господину Лихаку требовалось подняться в чине не раз и не два.

– Слушаюсь, – коротко ответил он и двинулся вслед за евнухами.

* * *

Чтобы коротко переговорить, они выбрали небольшую чайную беседку в императорском саду, где в летнюю пору военачальники имели привычку искать прохлады по вечерам. Ныне же стояли холода, и поблизости не было ни души. Господин Лихаку никогда не питал особой любви к красотам природы, а потому редко в сады захаживал и в этом почти не бывал.

Летом здесь цвели шарообразные гортензии. То была заморская редкость, привезенная купцами для императорского сада, и особенность этих цветов заключалась в том, что их головки меняли цвета: один день – розовые, другой – голубые. Поговаривали, будто сам чудаковатый стратег повелел высадить эти кусты. Очертаниями они напоминали сирень, но без цветков выглядели блекло и непримечательно.

Временами господин Лихаку думал, что советник Лакан позволяет себе много вольностей, но поделать с этим ничего было нельзя – приходилось мириться. В ведомствах шептались, что даже сам генерал не осмеливается выговаривать чудаку-стратегу.

Когда они добрались до беседки в саду, господин Дзинси изящно опустился на лавку и жестом велел господину Лихаку присесть напротив – тот нехотя повиновался.

Уложив подбородок на переплетенные пальцы, прекрасный евнух послал господину Лихаку лучезарную улыбку. Примечательно, что его помощник, вставший стражем за спиной, держался совершенно спокойно – очевидно, он не находил в этой улыбке ничего необычного или небесного. Но господина Лихаку она до того ослепляла, что хотелось сейчас же отвернуться. Верно говорят, что есть на свете красота, способная губить народы и страны. Но ведь она досталась не первой деве империи, а все-таки мужчине, пусть и лишенному детородного корня. Что за насмешка судьбы! В голове не укладывается.

Нежные черты лица и тонкие как шелк волосы могли бы сбить с толку всякого, кто имел удовольствие наблюдать господина Дзинси, но высокий рост и крепкие плечи красноречиво говорили о мужской силе. Даже рядом со своим рослым и зрелым помощником прекрасный евнух не казался хилым и щуплым. И горе тому, кто примет его за женщину! Или вздумает счесть слабым и поставить на место грубой силой.

Плавность движений господина Дзинси выдавала в нем воинскую ловкость – Лихаку отчетливо это видел, глаз у него был наметан. Он подумал о ней, еще когда следовал за прекрасным евнухом по садовым дорожкам. Притом его посетило странное узнавание, как будто он уже видел эту манеру держаться… но у кого? Как бы господин Лихаку ни силился, а припомнить никак не мог. Да и куда насущнее был иной вопрос: что же высокопоставленному евнуху от него нужно?

– Слышал от своей служанки, будто вы, юноша, питаете чувства к одной госпоже, – начал издалека господин Дзинси.

Обращение «юноша» ударило по самолюбию господина Лихаку. Уж не с насмешкой ли было сказано? И о какой служанке речь? Неужели о тощей девчонке с веснушками? Господин Лихаку не без труда припомнил, как она сообщила, будто бы теперь служит во Внешнем дворце и приставлена к покоям некоего знатного господина. Только он совсем не ожидал, что тем человеком окажется прекрасный евнух, и теперь в досаде и недоумении почесывал подбородок. Что ни думай и как ни суди, поразительно, что такая девица вдруг понадобилась столь влиятельному сановнику.

Беда в том, что господин Дзинси застал его со своей служанкой голым, и девчонке пришлось как-то перед своим хозяином объясняться. Чтобы спасти свою шкуру, она, похоже, выболтала все подробности касательно выкупа, и теперь этот красавец сидит перед ним, Лихаку, всячески обделенным судьбой, и в лицо ухмыляется.

Господин Лихаку не отрицал, что евнух перед ним молод и до того красив, что второго такого во всей империи не сыщешь, к тому же человек с высоким положением. Скорее всего, такой счастливец находит забавным выкуп девушки для утех. Нет, господин Лихаку не боялся насмешек и пересудов, но в то же время молча терпеть унизительные намеки не собирался. Если сей несравненный красавец вздумает порочить Пайрин, он заговорит с ним иначе!

Сам господин Лихаку считал Пайрин прекрасной женщиной, и ее достоинства возносили ее превыше любой девушки для утех. Его до глубины души восхищало, как барышня Пайрин улыбается в постели. А эта слабая хватка в порыве страсти! А как прелестно она изгибается в ночном танце! Или с каким изяществом заваривает чай! Господин Лихаку подозревал в ней тонкую и чуткую натуру, способную уловить малейшую перемену. Нет, он понимал, что все это лишь часть ее ремесла, но был уверен, что у них все по-настоящему. Поэтому плевать он хотел на то, кто и что скажет! Настоящая она с ним или нет – совершенно не важно! Он чувствовал искру между ними, и это – главное!

Повидав немало сослуживцев, погубленных страстью к девушкам для утех и игорным домам, господин Лихаку понимал, что и он, должно быть, выглядит со стороны таким же пропащим. Когда другие твердили ему, что Пайрин – женщина коварная, они говорили это скорее не из зависти, а из желания предупредить об опасности. Слушая их жестокие слова, господин Лихаку чувствовал благодарность, но в то же время считал, что их никто не просил совать нос не в свое дело.

В Малахитовый чертог господин Лихаку приходил исключительно по своей воле. Нередко случалось так, что Пайрин он и вовсе не видел, а лишь сидел в передней и ждал, когда ученица подаст ему чай. Но и эту малость он считал благом, прекрасно понимая, что таков служебный долг несравненной Пайрин – быть подобной недосягаемому цветку.

Многие скажут, что требовать месячное жалованье за чайную церемонию – верх жадности и недостойно со стороны девушки для утех. Однако господин Лихаку считал иначе. На его взгляд, такие скупцы совершенно не понимают истинную ценность женщин, положивших жизнь на алтарь этого тонкого искусства и ставших драгоценностью во плоти. Отказавшись от человеческой сущности, они обратились товаром высшего качества.

Вот отчего господин Лихаку знал: если прекрасный евнух, сидящий перед ним, позволит себе сказать что-то неподобающее о Пайрин, он, ничуть не жалея и не раздумывая, набросится на мерзавца с кулаками. Да, после такого его казнят, но смерть не страшила Лихаку. Он не привык отступаться от своего, и только такой жизненный путь, прямой как стрела, полный бурных событий, несущих куда глаза глядят, был ему по душе. Пусть иные назовут его безумцем, доверившим свою судьбу в руки девушки для утех, господину Лихаку было безразлично их осуждение.

Вот отчего он сидел в беседке, боясь шелохнуться. Ему казалось, что он при первом же оскорбительном слове кинется на господина Дзинси. Дабы этого не случилось раньше времени, господин Лихаку что есть силы прижимал к животу правую руку, стискивая ее левой, и пристально глядел на красавца-евнуха.

– Питаю, и что же? – наконец выдал он, стараясь говорить помягче, чтобы собеседник не услышал «Это не ваше дело».

Но стараний не потребовалось – улыбка небожителя ничуть не померкла. Господин Дзинси, может, и осознал, что ему не рады и не желают об этом предмете говорить, но не подал виду.

Пока с его уст не сорвалось:

– Если я предложу вам денег для выкупа, что скажете?

Господин Лихаку вздрогнул и подскочил с места, ударив ладонями по столику в беседке. Тот был высечен из гранита, и ладони отозвались тупой болью. Он не верил своим ушам. Да и кто бы, услышав такое, поверил? Дрожь прошла волной через все тело господина Лихаку. Переждав ее, тот медленно вымолвил:

– Шутить изволите, господин?

– Я предельно серьезен, – возразил прекрасный евнух. – Сколько просят за выкуп? Двадцати тысяч серебром будет достаточно?

«Двадцати тысяч» он выговорил до того небрежно, что можно было подумать, будто он каждый день разбрасывается такими деньгами.

Господин Лихаку шумно сглотнул. Как ни рассуждай, столько не дарят и не ссужают, особенно малознакомому служилому. Стиснув виски пальцами, господин Лихаку судорожно гадал, отчего евнух предложил именно столько. Неужели вызнал у Маомао, сколько стоит первая красавица Малахитового чертога? Или же для него двадцать тысяч – сущий пустяк? На миг господина Лихаку посетила грешная мысль: если красавец-евнух с такой легкостью предлагает двадцать тысяч, то и половину от этого даст без труда. Но, опомнившись, он решительно отогнал глупые надежды.

– Я несказанно рад вашему предложению, – хорошенько подумав, начал господин Лихаку, – и все же мы с вами не знакомы, потому мне удивительно, что вы вдруг предлагаете такое богатство.

Уж слишком заманчивое предложение. А за сладкими речами обыкновенно таится яд – это и дураку известно. Господин Лихаку дураком себя не считал и забывать прописные истины не собирался.

Он снова опустился на скамью и заглянул высокопоставленному евнуху прямо в глаза. Тот, предложив немалые деньги, оставался невозмутим, а его помощник, застывший позади, всем видом выражал лишь усталое смирение.

– Видите ли, моя домашняя кошка не спешит доверять другим людям. Тем не менее вам, юноша, она готова помочь советом и к тому же думает сосватать вам женщину, которую называет «сестрицей».

«„Кошка“? – задумался господин Лихаку. – Маомао, что ли? Метко он ее прозвал».

А ведь кошки все такие: недоверчивые и осторожные. Но стоит прикормить – и могут сами подойти и приласкаться, зорко высматривая, какой кусок можно схватить и убежать. Но едва им это удается, как ищи-свищи. Лихаку не горел желанием заводить себе кошку – собаки ему были ближе. С верным псом можно и на охоту пойти.

Что же это получается? Неужели Маомао доверяет ему вопреки тому, что всегда так холодна? Не исключено, что каждую беседу она отчаянно скучает, но все же помогает словом и делом и отвечает, что ни спроси. С другой стороны, до того услужлива, что аж красавец-евнух сунул нос в его дела, и теперь он, Лихаку, вынужден вести щекотливые беседы…

– Хотите сказать, что видите во мне надежного человека на том основании, что ваша недоверчивая ко всем кошка привязалась ко мне?

Едва он закончил вопрос, как красавец-евнух заметно содрогнулся. Или же просто почудилось? Только господин Лихаку счел, что позволил себе лишнего, как небожитель перед ним вернул на уста прежнюю мягкую улыбку. Поглядев на него, господин Лихаку списал увиденное на свою мнительность.

– Я поспрашивал о вас, – вдруг переменил разговор господин Дзинси. – Вы сын провинциального чиновника, однако смогли пробиться в военачальники в столице. Это дело нелегкое.

– Отчасти, – коротко согласился господин Лихаку.

Клановая вражда и местничество царили в каждом ведомстве Внешнего дворца, а не только в военном. Господин Лихаку и в самом деле родился в семье провинциального чиновника, к тому же мужа ученого, далекого от дворцовых дел, а потому его сын всюду, куда бы ни ступал, чувствовал встречный ветер. И не раз его заслуги оставляли без внимания или обходили наградами.

– Говорят, во всей этой чехарде вас приметил один проницательный военный советник и вверил отряд под ваше руководство.

– Так точно… – подтвердил господин Лихаку.

Такая осведомленность поразила его до глубины души, причем неприятно. Удивительно, как много подробностей разузнал красавец, сидящий перед ним. А ведь официально Лихаку продвинулся по службе совсем по другой причине – в связи с уходом взводного.

– Полагаю, с моей стороны вполне естественно стремиться сблизиться с военачальником, подающим большие надежды, – объяснил свои намерения господин Дзинси.

И все же двадцать тысяч серебром – слишком большие деньги, чтобы отдавать почти незнакомцу. Господину Лихаку хватило бы и десяти тысяч, а с его связями и сбережениями – даже пяти.

После небрежных слов собеседника господин Лихаку невольно задумался: если легко предлагают двадцать, то как предложат каких-то пять тысяч? Удастся ли вытянуть столько из баснословно щедрого красавца? Предложение неслыханно выгодное, и оно само собой подстегивало согласиться, однако господин Лихаку мысленно отбросил все соблазны и, покачав головой, решительно отказал, глядя прямо в глаза своего несостоявшегося благодетеля:

– Я безмерно признателен вам за то, что вы так цените мою службу и возможные услуги… Положение мое низкое и уязвимое, я действительно нуждаюсь в деньгах, однако вынужден отказаться от вашего щедрого предложения. Для вас, господин, моя возлюбленная всего лишь одна из многих девушек для утех, но для меня она – единственная на свете! Позор мне как мужчине, если не смогу лично ее выкупить! За средства, добытые собственным трудом!

Эти неловкие слова дались ему тяжело, и пришлось собраться с духом, чтобы выпалить их прямо в лицо высокопоставленного евнуха. Господин Лихаку опасался, что может рассердить его, но совершенный лик все так же сиял – не промелькнуло и тени неудовольствия. Наоборот, прекрасный как небожитель евнух послал господину Лихаку благосклонный взгляд, и тот был милостивее прежних.

– Понимаю… – ласково молвил господин Дзинси. – Простите, если оскорбил.

Сказав так, он изящно поднялся со своей скамьи и, словно божество, сошедшее с небес, чистое воплощение красоты, с довольным видом провел пальцами по волосам, приводя их в порядок.

– Благодарю вас, – поднимаясь, сказал господин Лихаку и поспешил поклониться высокопоставленному собеседнику со всем почтением. Для этого он выставил руки и накрыл ладонью кулак.

Красавец-евнух благосклонно кивнул и вышел из беседки, сопровождаемый верным помощником. А господин Лихаку так и остался стоять на прежнем месте, пребывая в полнейшем изумлении. Он пришел в себя, только когда изящная фигура господина Дзинси совсем скрылась из виду.

– Зачем все это было?.. – растерянно пробормотал Лихаку.

Забывшись, он грубо провел по волосам и случайно задел ожог, оставшийся после взрыва, отчего скривился и несколько приуныл. Сев обратно на скамью, Лихаку отдался размышлениям.

– Что же теперь делать? – вдруг вырвалось у него.

Он лихорадочно перебирал в уме все средства, позволяющие достать еще серебра. Может, во время ближайшего смотра войска показать себя перед начальством? Или же выпросить новые поручения?

Впрочем, прежде следовало написать женщине, ради которой нужны все эти приготовления, и спросить ее согласия на выкуп. Да, в ответ она может прислать лишь вежливую отписку, но даже клочок будет ему надеждой и опорой на этом нелегком пути.

– Ну-с! – воодушевившись, выпалил господин Лихаку и вскочил из-за стола. Сунув руки в рукава, он вприпрыжку понесся через сад, по дороге обдумывая, к какой ветке лучше повязать записку, чтобы та пришлась по душе женщине, укравшей его сердце.

* * *

– Маомао! Тебе письмо! – окликнула ее Гуйюань и протянула связку дощечек.

Та подошла к деве-чиновнику, взяла связку и стала развязывать скрепляющую их тесьму. Покончив с ней, Маомао развернула таблички и пробежалась глазами по стройным столбцам изящных иероглифов. То был ответ на письмо, что несколько дней назад Маомао отправила в Малахитовый чертог.

«Старушка как-то обмолвилась насчет места хозяйки, но это будет потом, ведь я пока что приношу деньги», – писала Пайрин.

Читая об этом, Маомао с легкостью представила, как пышнотелая красавица выпрямляется, гордо выпятив грудь.

«К тому же я все жду и надеюсь, что меня заберет мой прекрасный принц», – говорилось дальше.

Маомао слышала, что на западе водятся особые «принцы», которые на своих белых конях скачут к далеким башням, дабы вызволить оттуда прекрасных девиц.

Странно говорить, но Пайрин была такой же женщиной, как и все прочие, а тем, как известно, полагается мечтать. Пускай она уже давно не юна и столько мужчин перевидала, что и не счесть, но барышня по-прежнему верна своей мечтательности. Быть может, мечтательность и есть та неведомая сила, что позволяет Пайрин быть вечно молодой.

«Так я и думала», – сказала себе Маомао.

Главное, чтобы господин Лихаку ей нравился, и тогда двадцать тысяч уже не понадобятся. Ему только и надо, что притвориться для нее «принцем». Довольно и бугрящихся мышц, и невиданной выносливости, и того самого, чего недостает всем евнухам. Быть может, очень кстати придется и талант паясничать и принимать личины, дабы маска «принца» держалась на нем подольше. И, само собой разумеется, потребуются некоторые средства для прощального торжества.

Бабуля могла запросить выкуп поменьше, но уж проводы исключить она не позволит, да и никто из барышень Малахитового чертога на это не согласится. Сама скупая хозяйка говорит, что по таким поводам нельзя мелочиться. Хочешь уходить – уходи, но изволь устроить пир на весь мир.

Пайрин – красивейший цветок, что распустился в саду у бабули, и потому, когда придет время, она захочет уйти пышно, с невероятным размахом – под стать своей красоте. Ведь во время торжества красавица показывает, что с гордостью жила все эти годы в «доме цветов».

Если Пайрин кого-то истинно полюбит, даже бабуля не станет выжимать из него последние крохи и запросит лишь необходимое: пять тысяч серебром на проводы. Если мужчина не может заработать хотя бы столько (или начнет скупиться), то он недостоин Пайрин.

«Господин Лихаку не достанет десять тысяч, но вот пять…» – подсчитала за своего знакомца Маомао.

Если он будет и дальше продвигаться по службе, то через несколько лет, пожалуй, и соберет достаточно серебра. А дальше – как судьба сложится. Если Пайрин поддастся уговорам старой ведьмы и польстится на огромное хозяйство чертога, то все кончено. Стало быть, господину Лихаку нужно поторопиться и забрать свою красавицу раньше, чем это случится.

Наблюдая за ними, Маомао не видела причины вмешиваться в естественный ход событий. Ее тревожило разве что одно: «Только бы он не вздумал взять в долг!»

Не нужно и гадать, что тогда станется. Ушлая старуха вмиг прознает об этом, и тогда все кончено, она ни за что не отдаст Пайрин за мужчину с долгами. Напротив, такого гостя вытолкают взашей из чертога и больше никогда не пустят. Маомао надеялась, что господину Лихаку хватит ума не влезать в кабалу. Впрочем, ручаться за него она не собиралась.

Покончив с этими размышлениями, Маомао вновь заглянула в письмо и прочитала следующее: «Думаю, ученица неверно поняла насчет выкупа. Об этом приходил справляться тот самый».

Маомао тут же догадалась, о ком пишет Пайрин, хотя выражаться иносказательно та не имела привычки.

Сложив дощечки в связку, Маомао бережно их перевязала и отложила у себя на столе. Выйдя из комнаты, она увидела вдалеке господина Дзинси – тот впервые за несколько дней пожаловал к ним в Нефритовый дворец. В прошлую встречу, простившись, он был мрачен, а ныне Маомао показалось, что он пребывает в благостном расположении духа.

Подивившись перемене господина, она пошла на кухню ставить чайник.