После купания господин Дзинси отдыхал в своем кресле и неторопливо попивал вино из чаши, растягивая удовольствие от вкуса. В последнее время на него навалилось столько дел, такая головная боль! Беда за бедой, и нет им конца, а накануне он и вовсе чуть не погиб.

Историю с исчезновением Суйрэй из хранилища тел решили скрыть, поскольку так было удобнее императорскому двору. Но прежде ответственные лица расспросили гробовщика, которому ведомства сделали последние несколько заказов, и так выяснилось любопытное: мерки Суйрэй он не получал, а ведь ей требовался особый гроб ввиду ее высокого роста.

Дворцовая дева Суйрэй оставалась личностью весьма загадочной. Ее приятель-лекарь был близок с ней оттого, что она приходилась его учителю приемной дочерью. Несколько лет назад сей господин, разглядев в ней талант, взял девочку на попечение. Но как она жила раньше и откуда родом – никто не знал.

«Еще выведывать и выведывать…» – мрачно подумал господин Дзинси.

Что ж, ему не привыкать, ведь не раз бывало, что новое дело возникает, когда еще старое толком не разрешилось. В таких случаях, когда и не знаешь, за что хвататься, он предпочитал просто держать все сведения и обстоятельства в уме и справляться с трудностями по мере их появления.

Вдруг треск тлеющих углей, уложенных в жаровню, оторвал господина Дзинси от его безрадостных мыслей. Поежившись от холода, он запоздало заметил, что за окном уже лежит снег.

Когда господин накинул на себя теплый халат, лежавший на длинной скамье, во входную дверь его крыла кто-то постучался. Комнаты в павильоне располагались таким образом, чтобы он, даже не покидая спальни, мог слышать, когда гость просится к нему.

Господин Дзинси прислушался и по одним лишь шагам по дощатому полу в коридоре узнал, кто к нему пожаловал. Обычно он всегда угадывал – угадал и на сей раз. К нему торопился войти его верный слуга с извечно мрачным лицом и узнаваемой глубокой складкой между бровями.

– Я проводил Сяомао, – доложил Гаошунь, едва переступив порог спальни.

– Спасибо. И прости, – коротко поблагодарил его хозяин.

Недавно он поручил Гаошуню сопровождать госпожу травницу всякий раз, когда во дворе стемнеет, отговорившись тем, что недавно она, спасая его, повредила ногу, и что он якобы опасается, как бы рана снова не открылась. Если учесть безумства госпожи травницы, с нее станется.

Но у его опеки была и другая причина. Господина Дзинси куда больше волновал чудак-стратег по имени Лакан. Судя по всему, он приходится госпоже травнице настоящим отцом. И между ними, как мог наблюдать господин Дзинси, сохранялся серьезный разлад. Как бы то ни было, опасаться его стоило, ведь каждый во дворце знал, что от господина Лакана можно ожидать каких угодно чудачеств.

Господин Дзинси слышал, что в тот день, когда рухнул столб, госпожа травница сумела пробиться к алтарю сугубо благодаря вмешательству военного советника. А того стража, что посмел поднять руку на юную служанку, по всей видимости, теперь гоняют по мелким поручениям так, чтобы он не знал покоя.

Следует сказать, что Гаошунь выгодно отличался от всех прочих подчиненных тем, что исполнял порученное без лишних вопросов, притом не заглядывая своему господину в глаза, силясь угадать, в хорошем ли он расположении духа. Услужливость без раболепства – вот за что господин Дзинси ставил Гаошуня превыше многих.

Гаошунь сделался его наставником, когда Дзинси только-только отняли от груди. Было время, когда они жили порознь (тогда Гаошунь часто отбывал по поручениям), но с первых же лет он выступал вечным учителем и ближайшим сторонником своего господина. Вдобавок именно супруга Гаошуня вскормила младенца-Дзинси, и он чувствовал себя в неоплатном долгу перед этой четой.

– Завтра надобно во Внутренний дворец, – напомнил слуге юный господин.

– Да, – подтвердил Гаошунь и поднес ему кувшин с отваром и две серебряные чаши.

Разлив отвар поровну, первую чашу он, поморщившись, приговорил сам. Обыкновенно все кушанья и питье проверяла на яд госпожа травница, но в данном случае от нее, как и от любой женщины, было бы мало проку. Отвар имел странный сладковатый привкус и обнаруживал свою силу лишь при ежедневном питье.

– Думаю, не отравлено. Вкус тот же, – немного погодя доложил верный слуга.

«И весьма противный…» – не преминул добавить господин Дзинси.

Для этого особого отвара разводили муку, получаемую из клубней картофеля, растущего в заморской стране. Господин Дзинси и Гаошунь вынужденно принимали его каждый день вкупе с некоторыми другими яствами и снадобьями.

– Ясно, – безрадостно откликнулся господин, понимая, что теперь настал его черед.

Подхватив чашу, он зажал нос пальцами и одним духом выпил до дна. Отерев уголки рта тыльной стороной ладони, господин Дзинси принял из рук Суйрэн другую чашу – то была остуженная кипяченая вода, необходимая, чтобы избавиться от гадкого привкуса. Господин уже пять лет кряду принимал сей отвар, однако так и не сумел привыкнуть ни к вкусу, ни к запаху.

– Не следует зажимать нос на людях, – пожурила господина Суйрэн.

– Знаю.

– Такой жест позволяют себе разве что мальчишки.

– Знаю, – нахмурившись, повторил тот и нарочно пересел на длинную скамью.

Громкость голоса, вежливость речи, походка, умение себя держать – всему приходилось уделять самое пристальное внимание. Ведь евнух по имени Дзинси никаким евнухом не был. Он – самый что ни на есть мужчина двадцати четырех лет, одаренный всеми достоинствами. И теперь сей муж, выпрямившись на скамье, упорно стремился принять знакомый и всем известный облик «евнуха Дзинси», да только горькое послевкусие от выпитого отвара не давало надеть на себя привычную маску, отчего хозяин сей личины кривился сам собой.

Гаошунь, наблюдая все это время за господином, вновь нахмурился и справедливо заметил:

– Не нравится – не пейте

– Но ведь надо же сойти за евнуха, – возразил тот.

Пять лет минуло с тех пор, как он вошел во дворец нынешнего владыки. Целых пять лет! И вот уже шестой год господин Дзинси носит свою уродливую личину. Все это время он пил отвар, подавляющий мужское естество, хотя никто его не заставлял идти на эту жертву. Даже сам император дал ему полную свободу, наказав лишь не трогать наложниц среднего ранга и выше.

Устав наблюдать чужие мучения, Гаошунь, обхватив пальцами переносицу, потер местечко у самых глазниц и бесстрастно предупредил:

– Будете пить дальше – и ваш детородный корень придет в негодность.

От этих слов господин Дзинси поперхнулся и, не выдержав, прыснул водой, которую только что отпил из чаши. Кое-как отплевавшись, он с обидой поглядел на Гаошуня – тот ответил долгим и весьма красноречивым взглядом. И без слов было ясно, что он хочет сказать: позвольте и мне иметь свое мнение и выдавать его при всяком удобном случае.

– Это и тебя касается! – не выдержав, выпалил господин Дзинси.

– Что вы! В прошлом месяце у меня уже родился внук.

Дети Гаошуня давно уже были взрослыми, и он таким образом намекал, что новых заводить ему незачем.

– Не напомнишь, сколько тебе лет?

– Тридцать семь от роду.

В восемнадцать Гаошунь взял себе жену, и спустя год они с супругой родили троих, одного за другим. Господин Дзинси приходился его детям молочным братом и чаще всего виделся с самым младшим из троицы, Басэном. Кстати сказать, когда пришлось расследовать таинственный случай с сановником, отравившимся водорослями, как раз младший сын Гаошуня был послан сопровождать госпожу травницу.

– Так это старший одарил тебя внуком?

– Да. А младшему пора бы подыскать жену.

– Ему всего-то девятнадцать!

– Именно. Как и вам, господин.

Гаошунь предусмотрительно не добавил к «господину» имя Дзинси, ведь личине лучезарного евнуха уже исполнилось двадцать четыре года, а оскопили его, согласно задумке, пять лет тому назад, так что девятнадцать ему быть никак не могло.

По лицу Гаошуня было видно, как он хочет что-то сказать. Быть может, как и император когда-то, он отчаянно намекал своему хозяину: уж мочи нет, поскорее заведите себе наложницу!

Но его молчаливая мольба не впечатлила господина Дзинси. Сохраняя полнейшую невозмутимость на лице, лучезарный евнух с удобством устроился и закинул ногу на ногу.

– Уж будьте милостивы, успеть бы обнять внука… – не добившись своего, пробормотал Гаошунь, и в его словах слышалось: доведите уже дело до конца, и поживее.

– Постараюсь… – сумрачно ответствовал господин Дзинси.

Тут расторопная Суйрэн поднесла господину Гаошуню чашу с горячим чаем, и тот, приняв ее с благодарностью, немного из нее отпил, а после вновь направить на своего господина давящий укоризной взгляд. Стараясь не обращать на него никакого внимания, господин Дзинси одним глотком осушил свою чашу с водой.

* * *

Согласно установленному обычаю, господин Дзинси в очередной раз безо всяких помех совершил обход первых подруг-фэй его величества. За другими хлопотами он успел заметить, что новая наложница Лоулань живет без тени смущения или неловкости. Ее приход во дворец был в известном смысле навязан государю, и теперь господин Дзинси справедливо опасался, как бы между почтенными подругами не вышло новых склок.

Впрочем, ни наложница Гёкуё, ни наложница Лихуа не обладали вспыльчивым нравом, чтобы по каждому поводу выказывать свое недовольство. Прежде случалось, что они бывали в ссоре, но те времена скорее были исключением, дурной порой, а ныне они стремились держаться порознь.

Что же до Лишу дэфэй, то ее кроткий нрав и вовсе не позволял затевать ссору первой. Конечно, на опрометчивый шаг ее могли подтолкнуть личные прислужницы, и господин Дзинси благоразумно держал в уме эту возможность.

Посетив Гранатовый дворец, где прежде жила наложница Адо, а теперь хозяйничала госпожа Лоулань, господин вновь почувствовал странное одиночество. Там, где раньше все было просто, сдержанно и без излишеств, вдруг стало до нестерпимого тесно от кричащей роскоши. Отец Лоулань шуфэй некогда снискал благоволение прежней владычицы, покойной императрицы-матери. Именно он довел число дворцовых служанок до трех тысяч.

Ныне император более всего благоволит наложнице Гёкуё, следом идет наложница Лихуа. Правда, государь поставлен в такое положение, что не может посещать лишь двух своих любимых подруг, а других не замечать вовсе.

Дворец императорских жен, пусть и способствует делу установления равновесия и спокойствия во власти, также с легкостью может все разрушить. Руководствуясь этими соображениями, государь не может выказать наложнице Лоулань пренебрежение и старается навещать ее хотя бы раз в десять дней. Сие, вне всяких сомнений, тревожит других почтенных подруг, хотя государь посещает их чаще. Ведь дети рождаются не от частых посещений, а потому, что тому суждено сбыться.

Немалую роль играет также согласие душ между его величеством и наложницей в его покоях. И, по всей видимости, Лоулань шуфэй не пришлась государю по нраву. Притом господин Дзинси легко угадал причину ее неудачи, стоило только поглядеть на владычицу Гранатового дворца.

Взять хотя бы тот день, когда госпожа травница делилась мудростью с высшим рангом. Добродетельная наложница явилась на урок в диковинных одеждах, а ее пучок держался сугубо благодаря перьям заморских птиц. Причудливо наряжалась она и по другим поводам, выбирая то платья южан, то одежды северных варваров-кочевников, то мужское хуфу. Случалось, что ее стан стягивали узорчатые платья, привезенные из заморских западных стран. С такой же частотой она меняла прически и краску на лице. Спору нет, перемены ее образа выглядят изысканно, но в то же время пробуждают в мужском сердце некоторое беспокойство.

Лицо наложницы Лоулань от природы блеклое и никакими чертами не выделяется. Во дворце шепчутся, что, быть может, она оттого и прибегает к стольким переменам, чтобы отвлечь других от обыкновенности своего лица. Император, каждый раз посещая ее, недоумевает, кто же перед ним на сей раз, и, похоже, все меньше питает к наложнице Лоулань желание.

Столь же равнодушен он и к юной наложнице Лишу, но причина тут иная. Государь не подчиняется укладу прошлого. Для него отвратительна сама мысль возлежать с девой, чертами еще напоминающей ребенка.

На животе императрицы-матери, родившей нынешнего государя, со времен ее девичества остался глубокий рубец. Роды для столь юной госпожи оказались неимоверно трудны: дитя извлекли из нее, лишь рассекши лоно. Считалось, что она не выживет, но, на ее удачу, из чужедальнего края вернулся прекрасно обученный лекарь, который и спас ей жизнь. Рука сего мужа оказалась до того искусна, что, хоть рубец и остался на животе, матка сохранилась совершенно, и спустя десять с лишним лет императрица родила еще одного ребенка. Таким образом, покойный император оставил после себя лишь двух наследников.

Надо понимать, во время вторых родов императрицы-матери лекарь не отходил от нее ни на шаг, опасаясь осложнений после первого разрешения, отчего роды наложницы Адо, супруги наследного принца, остались без должного внимания, и сие привело к большой беде.

«Останься тот младенец жив…» – невольно подумал господин Дзинси, но тут же тряхнул головой, отгоняя пустые мечтания и всем сердцем желая, чтобы государь поскорее обзавелся наследником.

Того же желал его величеству и верный Гаошунь, благо что для сей радости имелась благодатная почва. После памятных уроков, данных наложницам, император стал все чаще наведываться к ним в покои. Возможно, брошенные семена дадут всходы гораздо раньше, чем полагают во дворце.

Не обошел вниманием господин Дзинси и Нефритовый дворец, где повстречал Хун-нян, старшую прислужницу Гёкуё гуйфэй, и сия дева поделилась с ним своими тревогами. Она поведала, что вчера их снова посещал император, а ее госпожа в последнее время выглядит крайне утомленной.

Господин Дзинси внимательно ее слушал, подмечая, что смолисто-черные волосы старшей прислужницы выбиваются прядками из прически, чего долгое время не бывало. Очевидно, добродетельная дева, ухаживая за госпожой, не щадит себя.

При разговоре присутствовал и верный Гаошунь, неизменно сопровождавший господина в его обходах. Он прекрасно понимал тревоги старшей прислужницы и разделял их в полной мере. Она, в свою очередь, находила его участие приятным, вот только Гаошунь был у своей жены под башмаком, и бедняжке Хун-нян однажды придется расстаться с мыслью снискать его внимание.

Считая случай подходящим, господин Дзинси позволил себе поделиться с наложницей Гёкуё одной мыслью, и у той сразу загорелись глаза – она с радостью приняла его предложение.

Хун-нян же нарочито состроила усталый вид, но и в ее глазах читалось облегчение. В целом она была не против выдвинутого предложения. Более того, старшая прислужница вышла за двери, дабы сообщить трем девам-чиновникам Нефритового дворца некую радостную весть, хотя в этом не было никакой надобности – те и так подслушивали господские беседы.

Вскоре стало ясно, что все приняли замысел господина Дзинси с нескрываемым воодушевлением. Один лишь он мучился сомнениями, стоило ли отрывать от себя ту, что отдавать совсем не хотелось.

* * *

– Во Внутренний дворец? – переспросила Маомао.

– Да. Можешь вернуться к любимой службе, – разрешил господин Дзинси.

На этих словах Маомао как раз натерла до зеркального блеска серебряную тарелку, убедилась, что ни малейшего мутного пятнышка не осталось, и осторожно водрузила ее на башенку таких же начищенных блюд.

Рана на ноге еще толком не затянулась, так что госпожа Суйрэн оставила Маомао преимущественно те поручения, которые надобно исполнять сидя, а не стоя. Разумеется, совсем освободить ее от работы она и не подумала. Притом, надо полагать, она и без Маомао прекрасно справлялась, ведь, несмотря на прожитые годы, могла любой юной служанке утереть нос.

Господин тем временем вкушал мандарин. Казалось, ему ничто не мешает самому очистить его от кожуры и разделить на дольки, однако этим важнейшим делом занималась лично госпожа Суйрэн. Она терпеливо отделяла от каждой дольки тоненькую пленочку и расставляла их красиво на блюдечке.

«Как же избалован наш господин!» – в сердцах подумала Маомао, не вынося этого зрелища.

Похоже, старая прислужница никак не могла избыть привычку ходить за юным господином. Она то закутывала его в ватный халат, опасаясь, как бы не застудился, то подавала ему сугубо подостывший чай, чтобы не обжегся. Какой же стыд, будучи взрослым, принимать такую самозабвенную заботу!

– Наложница Гёкуё сказала, что «лунные дела» прекратились, – пояснил причину нового назначения господин Дзинси.

«Лунными делами» иносказательно называли женские ежемесячные кровотечения.

«Вполне возможно, у нее будет ребенок», – мигом догадалась Маомао.

Когда госпожа ходила с принцессой Линли под сердцем, ее дважды пытались отравить, и виновника до сих пор не нашли. Похоже, и в этот раз госпожу Гёкуё снедало беспокойство.

– Когда приступать? – спросила Маомао.

– Сможешь сегодня?

– Да. Возвращение во Внутренний дворец мне только на руку.

Маомао прекрасно помнила, что мужчинам туда хода нет. А это значит, что она уже не столкнется с человеком, чье имя ей даже вспоминать не хотелось.

Она толком не знала причин, отчего ее отсылают: то ли просто так сложилось, то ли господин постарался ради нее. В любом случае Маомао была ему благодарна.

Разумеется, она не подала виду, что новое назначение пришлось ей по душе, но госпожа Суйрэн все равно заметила в ней перемену:

– О! Как сразу ты обрадовалась!

Сама того не замечая, Маомао выдала себя с потрохами.

– Что вы! Вам показалось… – заикнулась было она.

– Жалко-то как! Только я решила, что в мои руки попала прекрасная работница, способная стать достойной служанкой, как она ускользает к другим господам… – посетовала госпожа Суйрэн с ласковой улыбкой.

Взглянув на старшую прислужницу с испугом, Маомао поспешила дотереть порученную ей посуду.