На следующий день шуфэй должна была покинуть дворец императорских жен, и накануне ночью Маомао не могла уснуть – бессонница одолела ее случайно. В конце концов, беспокойный ум повел Маомао из Нефритового дворца куда глаза глядят.

В ту пору зимняя стужа уже пробирала до костей, и, чтобы не замерзнуть, Маомао надела сразу два верхних халата, утепленных ватой. Несмотря на морозец, в угодьях дворца императорских жен, как и летом, по ночам разгорались нездоровые страсти. Следовало проявить особую осторожность, чтобы случайно не зайти в какой-нибудь угол или кусты и не потревожить милующихся. Похоже, если сердце пылает любовным жаром, никакой холод не станет преградой для телесных утех.

Увидев на небе полумесяц, Маомао вдруг вспомнила о наложнице Фуё и, поддавшись порыву, взобралась на крепостную стену. Ночь была такова, что хотелось взять вина и любоваться небесным светилом, да только в Нефритовом дворце ничего для пития не было, и Маомао пришлось отказаться от своей затеи. Она всем сердцем жалела, что вино, которое пожаловал ей господин Дзинси, давно вышло. Впрочем, Маомао бы довольствовалась и настоем из гадюки – его уже доводилось пробовать. Но едва она подумала так, как перед глазами всплыла картина последних дней, и Маомао в ужасе замотала головой, отгоняя дурные мысли.

В углу стены кирпичи выдавались наружу. Именно ими воспользовалась Маомао, чтобы легко вскарабкаться наверх. Если верить пословице, дураки и дым всегда тянутся ввысь, но даже угроза прослыть дурой не помешала ей забраться. Она решила, что с высоты вид на луну будет поприятнее.

Полумесяц и рассыпанные крупинками звезды омывали простирающуюся внизу столицу бледным светом. Яркие огни вдали, скорее всего, принадлежали «улицам цветов», где как раз зачинались «беседы цветов и пчел».

Без вина Маомао толком не знала, чем ей заняться, и просто села, свесив ноги с края стены, запрокинула голову и остановила взгляд на ночном небе.

– О! Уже занято? – вдруг удивился кто-то.

Маомао определила сей голос как не слишком высокий, но и не слишком низкий. Обернувшись, она увидела, как ей показалось, стройного юношу. На деле же это была наложница Адо в мужском платье. Длинные волосы она собрала в высокий хвост. С ее плеча, привязанная к шнуру, свисала пузатая горлянка. Наложница уже раскраснелась, походка стала шаткой, и тут, приглядевшись, Маомао поняла, что для такой поры одежды у нее слишком тонкие. Быть может, вино уже ударило в голову госпоже, и она вышла как придется.

– Я сейчас же спущусь, – оторопело пробормотала Маомао.

– Не надо, останься. Выпьешь со мной? – спросила наложница и протянула ей чашу.

Маомао не нашлась, как можно ей отказать. В другой раз она, пожалуй, постыдилась бы пить с наложницей Адо из уважения к госпоже Гёкуё, но это был последний вечер шуфэй во дворце императорских жен, и Маомао сочла, что глупо рассуждать о преданности. В то же время она всячески уговаривала себя, что осталась подле госпожи не ради выпивки.

Приняв чашу обеими руками, Маомао пригубила мутное на вид вино. Оно оказалось сладким, едва ли крепким, и она не стала спешно осушать поданное, а пила по чуть-чуть, смачивая губы. Наложница Адо же прикладывалась прямо к горлянке.

– Считаешь, на мужика похожа, а?

– Ведете вы себя по-мужицки, это точно.

– Ха-ха! Правда? Хвалю за честность.

Согнув одну ногу в колене, наложница Адо уперлась в нее подбородком. Отчего-то Маомао, вглядываясь в госпожу, находила, что она с ее правильными чертами, острым носом и длинными ресницами кого-то напоминает. Но кого? Голова затуманилась, и Маомао уже не могла сообразить.

– Когда мой сын пропал, мы с императором снова вернулись к тому, с чего начали: к дружбе. Ведь сызмальства были не разлей вода, – вдруг повела рассказ наложница Адо, но обращалась она не к Маомао, а к самой себе.

Прежде жены она была государю близким другом и знала его с малых лет, когда он ходил еще принцем. Она и представить себе не могла, что однажды он выберет ее и сделает добродетельной наложницей. Оказавшись первой женой, она вначале думала, что на деле будет ему сугубо советником. Император дал ей положение лишь из милости, не по заслугам, а она жаждала как можно скорее уступить это место кому-нибудь другому. Но теперь ей почему-то было горько расставаться с прежней жизнью.

Наложница Адо изливала свое горе вслух, и Маомао думала, что та открылась бы любому, кто бы перед ней ни сидел. Завтра должно было свершиться то, о чем она давно мечтала. Какие бы слухи ни ходили о ней, наложница Адо, покинув дворец, навсегда будет избавлена от них.

Пока госпожа говорила, Маомао молча слушала. Наконец слова иссякли, и наложница Адо, встав, опрокинула горлянку – вино с тихим плеском полилось за стену прямо в ров. Наблюдая за этим прощальным подношением, Маомао вспомнила служанку-утопленницу, погибшую совсем недавно.

– Вода, должно быть, студеная, – заметила наложница Адо.

– Скорее всего.

– Та девушка мучилась, пока тонула в ее ледяных объятиях.

– Видимо, так.

– Ну и дура, что прыгнула.

– Возможно…

– Все мы дураки.

– Не исключено.

После краткой беседы таинственная гибель служанки начала понемногу проясняться. Маомао предположила, что та, по всей видимости, сама наложила на себя руки. Наложница Адо была того же мнения. Может, она даже знала утопленницу. Когда наложница говорила «все мы», она, скорее всего, имела в виду и Фэнмин. Старшая прислужница, может, и поспособствовала самоубийству той девушки, но та, скорее всего, по своей воле пошла ко дну в холодных водах рва, чтобы наложницу Адо ни в чем не заподозрили. Фэнмин тоже по своей воле взошла на виселицу. Хотела наложница Адо того или нет, но обе женщины отдали свои жизни ради нее.

«Как же жалко», – сокрушалась в своих мыслях Маомао.

Наложница Адо умела не только держать себя, но и властвовать. Пусть не наложницей, не внутренним чиновником, но она могла занять достойное место при дворе и помогать советом владыке. Глядишь, и дела государственные пошли бы в гору.

Такие мысли бродили у Маомао в голове, пока она, задрав голову к небу, молча смотрела на звезды.

* * *

Наложница Адо спустилась первой, а Маомао посидела еще немного, пока не почувствовала, что замерзает. Но только она полезла назад, как кто-то ее кликнул:

– Что ты здесь делаешь?!

Вздрогнув от неожиданности, Маомао оступилась и прямо на середине пути сорвалась. Приземлившись, она сильно ударилась спиной и бедрами.

– Зачем же так пугать? – пробормотала она.

– Прости, – прошептали ей у самого уха.

В испуге она рывком обернулась и наткнулась взглядом на евнуха-небожителя, весьма хмурого на вид.

– Господин Дзинси? Откуда вы здесь?

– Я первый спросил.

Запоздало Маомао хватилась, что, сорвавшись с такой высоты, почти не чувствует боли. Безусловно, удар был, только не о землю. Оказалось, господин смягчил ее падение. Более того, она прямо сейчас лежит на нем. Сообразив, что это значит и чем грозит, Маомао дернулась встать, но ей не дали – евнух с силой притянул ее к себе.

– Господин Дзинси… Не могли бы вы меня отпустить? – сдержанно и подчеркнуто вежливо попросила она.

Но тот и не подумал ее слушать. Вместо этого он крепче обхватил ее за талию.

– Господин Дзинси…

Он и ухом не повел. Кое-как изогнувшись, Маомао обернулась к нему и вдруг поняла, что щеки господина порозовели, а от него самого так и несет вином.

– Вы, верно, перепили?

– Пришлось! А то бы друзья меня не поняли, – стал оправдываться господин Дзинси. Говоря так, он задрал голову к зимнему звездному небу.

«Выпивал с друзьями? Во дворце императорских жен?» – недоумевала Маомао и в подозрении прищурилась.

Пускай господин Дзинси был евнухом, пускай сам император благоволит ему, но не слишком ли многое он себе позволяет?

– Прошу, отпустите.

– Не хочу! Очень уж холодно…

С уст прелестного, как небожитель, евнуха, сорвались совершенно детские жалобы. Кроме того Маомао обнаружила, что он ничего не надел поверх, и в такую студеную ночь ему, должно быть, очень холодно. Маомао рассердилась: и куда только смотрит господин Гаошунь?

– Возвращайтесь в покои. Так и простудиться недолго, – вслух предостерегла она.

Ей было все равно, куда вернется господин: в свои покои или туда, где выпивал. Только он, судя по всему, никуда не собирался. Прижавшись к Маомао, господин Дзинси уткнулся ей в шею так, будто не в силах удержать отяжелевшую голову.

– Хозяин дома угостил меня вином. Говорит, пей сколько душе угодно… А потом куда-то удалился… Я не понял, когда он возвратился. Ему, говорит, полегчало, поэтому он погнал меня домой.

Маомао удивилась: неужели во дворце есть настолько властные люди, что могут помыкать господином Дзинси? Но только она задумалась, кто это может быть, как одернула себя – не стоит лезть не в свое дело.

«Скорее бы уже отлип этот пьяница. Нет ни сил, ни желания его терпеть!» – мысленно ругала она обнаглевшего господина. Особенно ее раздражала привычка пьяных лезть обниматься.

«Погодите… Господин все-таки смягчил мое падение», – очень вовремя вспомнила она.

В самом деле, она и оказалась на нем оттого, что он пытался поймать ее. Только от вина ноги у него подкосились, и оба очутились на земле. Вместе с тем Маомао чувствовала, что вырываться теперь, не поблагодарив за спасение, уж слишком грубо. Но и лежать вот так неудобно.

– Господин Дзинси… – начала было Маомао, думая снова попросить его отпустить, но вдруг ощутила, как по шее, а после по спине, ползет подозрительно теплая капля.

– Еще чуть-чуть. Дай погреюсь немного, – глухо проговорил господин Дзинси.

В его голосе слышалась непривычная горькая мольба, и Маомао ничего не оставалось, кроме как смириться с его желанием. Тяжко вздохнув, она задрала голову и стала считать звезды, что мерцали ей в холодной вышине. Одну за другой…

* * *

На следующее утро у главных врат дворца императорских жен собралась целая толпа зевак. Провожали наложницу Адо, пробывшую во дворце императорских жен дольше прочих почтенных подруг-фэй. Она предстала перед придворными не в простом мужском платье, в каком расхаживала ночью и сидела на крепостной стене, а в не слишком идущем ей наряде – с широкими рукавами и длинной шелковой юбкой.

Среди дев-чиновников нашлось немало тех, кто провожал наложницу со слезами на глазах. Все они прикусывали платочки, чтобы не зарыдать в голос. Очевидно, они едва ли не поклонялись решительной, словно юноша, госпоже.

Господин Дзинси стоял прямо перед наложницей Адо и торжественно принимал от нее некую драгоценность. Вчера Маомао видела обоих изрядно выпившими, отчего беспокоилась, как они будут чувствовать себя утром, но ни господин, ни госпожа, очевидно, не страдали похмельем.

Как оказалось, юный евнух принимал от наложницы венец, служащий свидетельством ранга добродетельной наложницы. Вскоре его должны передать новой деве, что войдет во дворец.

«Оба смотрелись бы гораздо лучше, если бы поменялись одеждами», – глядя на них, подумала Маомао.

Евнух, красивый как небесная дева, и наложница, прекрасная как юноша. Оба разные, но в чем-то неуловимо схожи…

«Ах вот оно что!» – осенило ее.

Прошлой ночью госпожа Адо напомнила Маомао господина Дзинси. Вспомнив ее облик, та на миг задумалась: а что, если бы шуфэй заняла место лучезарного евнуха? Но мысль была нелепой, не стоило и развивать.

В образе госпожи Адо, величественной и полной даже некоего чувства свершения, при всем желании нельзя было углядеть жалкой женщины, изгнанной из дворца императорских жен. Голова поднята высоко, плечи расправлены – вся она будто бы говорила, что исполнила свой долг и гордится этим.

Ни с того ни с сего в голову Маомао закралась еще одна безумная мысль. С чего бы наложнице держаться гордо, если она, в сущности, не исполнила свой долг?

«А когда мой сын пропал…» – вспомнились ей слова наложницы Адо, сказанные прошлым вечером.

«Почему „пропал“? – спросила себя Маомао. – Почему не „умер“?»

Складывалось впечатление, что наложница надеется, что он жив и здравствует.

Госпожа Адо более не могла понести, поскольку, к несчастью, ее прошлые роды совпали с родами вдовствующей императрицы. Если сын наложницы и сын императрицы и вправду родились в одно и то же время, то и выглядеть должны были почти одинаково – все-таки младенцы, даром что приходятся друг другу дядей и племянником.

«А что, если ее сына и наследника предыдущего императора подменили?» – предположила Маомао.

Наложница Адо, должно быть, еще во время родов нутром чувствовала, кого из двух детей будут растить с благоговением. Ведь она не более чем дочь кормилицы, а дитя, рожденное императрицей, во всех отношениях драгоценно. Возможно, родив сына, наложница Адо была так плоха, что с трудом понимала, как поступить лучше. Но если ее ребенок, несмотря на все сложности, выжил, не это ли главное счастье для госпожи Адо?

Если подмену обнаружили много позже, да еще и после смерти настоящего брата нынешнего императора, тогда понятно, почему отец Маомао не только был сослан, но и понес телесные увечья за то, что не уследил за детьми. И в таком случае очевидно, почему «брат» нынешнего императора занимает скромное положение при дворе и почему госпожу Адо оставили на должности шуфэй.

«Куда меня понесло?..» – одернула себя Маомао, подивившись, сколь разыгралось ее воображение.

Чтобы отогнать досужие домыслы, она помотала головой. Все это показалось ей несусветной глупостью, какая разве что во сне привидится. Даже троица дев-чиновников Нефритового дворца не стала бы разгонять скуку такими сплетнями.

«Что ж, смотреть больше не на что», – уже решила Маомао и, развернувшись, заторопилась назад, в Нефритовый дворец, как вдруг случилось нечто неожиданное.

Ей навстречу кто-то бежал со всех ног, и вскоре стало ясно, что это юная, с еще детским личиком, наложница Лишу. Не замечая на своем пути Маомао, она что есть мочи бросилась к главным вратам. Следом за ней, задыхаясь, кое-как ковыляла отведчица, которую Маомао видела на пиру. Много дальше от них едва тащилась толпа остальных личных прислужниц, и все они шли с таким видом, будто им все опостылело.

«А у них все по-прежнему…» – заметила Маомао.

Помочь несчастной наложнице Лишу она ничем не могла. В этом «цветнике» не выжить, если не укрепить узы с ближайшим окружением. Но теперь бедная девочка хотя бы не одна, что уже неплохо.

Догоняя наложницу Адо, юная госпожа вдруг оступилась и стала заваливаться в правую сторону. Стараясь выровняться, она поскользнулась на крае шелкового подола и совершенно неизящно повалилась лицом вниз. Послышались сдержанные смешки. Но когда наложница Лишу уже была готова разрыдаться в голос от унижения и стыда, к ней вдруг шагнула госпожа Адо, присела рядом и бережно вытерла заплаканное лицо платком. Сама она вмиг переменилась: гордый юноша отступил, и показалась любящая мать.