Три дня, проведенные дома, пролетели для Маомао как один миг. Все, кого она давно не видела, пробудили в ней тоску по родным местам и горячее желание остаться, но Маомао не могла бросить службу во дворце императорских жен. К тому же если бы она задержалась на «улицах цветов», господину Лихаку пришлось бы несладко, ведь это он поручился за нее.
Но куда больше всех благих соображений ее толкала вернуться сама хозяйка Малахитового чертога: день за днем она подначивала Маомао бросить все и продаться. Не иначе как присмотрела для строптивой девицы какого-нибудь живодера…
«Буду считать, что все три дня мне снился дивный сон…» – грустно решила Маомао, смирившись с неизбежным.
Поглядев на млеющих от удовольствия господина Лихаку и Пайрин, она с досадой поняла, что за такой прекрасный отдых придется доплатить. И не кому-нибудь, а ей самой. Вместе с тем Маомао прекрасно видела: господина Лихаку взяли за живое и теперь не отпустят. Как говорится, стоит хоть раз познать сладостную росу, и с небес на землю спускаться уже не хочется. Маомао было немного жаль господина, которого хозяйка уже взяла в оборот и вознамерилась выжать досуха.
Впрочем, за собой вины Маомао не признавала, хотя именно она привела господина Лихаку в Малахитовый чертог и тем самым обрекла его.
Первым, кого она повстречала, вернувшись в Нефритовый дворец с гостинцами, оказался молодой евнух с ликом небесной девы, однако от этого небожителя исходило не благочестивое сияние, а нечто мрачное и зловещее. Привычная нежная улыбка таила угрозу и тревожила сама по себе. Господин уставился на Маомао с недобрым прищуром, а та не могла взять в толк, что же ему понадобилось.
Бесспорно, господин красив, но за этой неземной красотой стоит дурной нрав. Быть может, как раз из-за него лучезарный евнух прожигал Маомао испытывающим взглядом. Чувствуя его на себе, она понимала, что связываться с господином сейчас – себе дороже. Поэтому, поклонившись как можно ниже, Маомао засобиралась к себе в комнату. Но стоило ей отвернуться, как чья-то рука вдруг вцепилась ей в плечо. Еще немного – и ногти вопьются в кожу.
– Буду ждать в гостиной, – сказали ей у самого уха медовым голоском – медленно и тягуче. Но Маомао не обманывалась: мед у этого голоска аконитовый: сладкий, но ядовитый.
Обернувшись, Маомао выхватила взглядом господина Гаошуня: он всем видом умолял ее потерпеть. Наложница Гёкуё стояла тут же, и, несмотря на явное смятение на лице, в ее глазах зажегся огонек лукавства. Госпожа Хун-нян тоже прожигала Маомао взглядом, словно собиралась обвинить ее, нерадивую, во всех грехах. Другие три прислужницы, забыв о приличиях, смотрели на нее с нескрываемым любопытством, к которому примешивалась толика тревоги. Маомао не сомневалась: позже они всей толпой будут вытягивать из нее подробности предстоящей беседы.
«Да что случилось-то?» – беспомощно спросила себя она.
Ей ничего не оставалось, кроме как отнести пожитки в комнату, переодеться в одежды прислужницы и направиться в гостиную.
– Что вам угодно?
В гостиной сидел, закинув ногу на ногу и облокотившись на столик, один лишь господин Дзинси. Как и всегда, в изысканных одеждах, приличествующих высокопоставленному евнуху. Но отчего-то Маомао его поза и вид показались особенно кричащими, вернее сказать, даже угрожающими. Однако она решила не придавать этому особого значения и счесть, что перемены в господине ей только мерещатся. И без них Маомао было тошно: она осталась с лучезарным евнухом один на один, и никто не скрашивал их уединение. Ни ее покровительница, госпожа Гёкуё, ни господин Гаошунь, что неизменно действовал освежающе и выступал живым противоядием, необходимым после медовых речей.
– Говорят, домой ездила?
– Да.
– И как?
– Все живы-здоровы, а это самое главное.
– Прекрасно.
– Да.
После краткой беседы в гостиной воцарилась гнетущая тишина. Разговор совсем не ладился.
– А этот… Лихаку или как его там… кто такой?
– Мой поручитель, – честно ответила Маомао, а сама удивилась, почему господин вдруг упомянул его имя.
Теперь господина Лихаку не грех назвать новым завсегдатаем Малахитового чертога и ходячим мешком с серебром. Правда, помимо этого Маомао считала его надежным человеком – все-таки они вместе провернули одно дельце.
– Ты хоть понимаешь, в чем суть этого «поручительства»? – не скрывая раздражения, поинтересовался господин Дзинси. От прежней медовой ласки в голосе не осталось и следа.
– Понимаю. Ручаться за служанку может только высокопоставленный сановник с добрым именем.
Лицо господина разом переменилось. Легко было счесть, что его хватил удар. Маомао же не понимала, что сказала не так, ведь все это – прописные истины.
– Это он подарил тебе шпильку для волос?..
– Да, он раздавал их на пиру из вежливости и одну подарил мне.
Господин Лихаку, пусть обладал внушительным, даже суровым видом и поражал ростом и крепостью, оказался человеком добрым и щедрым. Да, шпилька от него проста, но сделана со вкусом. Пожелай Маомао продать ее, она бы выручила неплохие деньги.
– Хочешь сказать, моя шпилька уступила какой-то дешевке, кинутой из вежливости?
«Ой, как грубо!» – неприятно поразилась Маомао и в очередной раз заметила, что господин сам на себя не похож.
– Я же дарил тебе шпильку, нет? Почему ко мне не пришла?
Господин Дзинси выглядел так, что еще немного, и он прямо перед служанкой надует губы. Улыбка небесной девы больше не смущала взор, и теперь Маомао видела в господине совсем юного евнуха едва ли старше ее самой, а может, несколько младше. Заметив это, Маомао с удивлением подумала: неужели некоторые способны так сильно перемениться? Едва состроят другое выражение лица – и уже совсем другой человек.
Только Маомао упустила другое: она при всем желании не могла догадаться, что послужило причиной этой перемены. Неужели ему стало обидно, что она обратилась за помощью не к нему? Странно… Разве не лучше держаться подальше от чужих хлопот? Или господин до того не обременен заботами, что готов хвататься за любое дело?
– Простите меня великодушно. Я не нашла ничего достойного, чем могла бы отплатить вам за возможные хлопоты.
«Он же евнух, лишенный детородного корня. Предложи я ему утехи с первыми красавицами, разве не оскорбила бы его ненароком?» – справедливо спросила себя Маомао.
И ведь правда: одно дело, если бы ее знакомицы сугубо вели беседы за чаем да читали стихи, но они могут и возлежать со своими гостями. А придворный евнух для этих дел лишен самого важного – какие тут утехи? К тому же господин Дзинси довольно красив, ни одна девушка из «дома цветов» не устоит перед ним. Приведи Маомао такого опасного гостя в Малахитовый чертог, бабуля всыпала бы ей по первое число.
– Отплатить? Зачем? – удивился господин Дзинси. – То есть этому Лихаку ты отплатила?
Лицо его сделалось подозрительным, и к этому выражению примешивалась толика беспокойства.
– Да. Я подарила ему незабываемую ночь.
«Он еще не скоро отойдет после утех с Пайрин», – ухмылялась в своих мыслях Маомао.
Каким бы отважным воином он ни был, в руках барышни Пайрин господин Лихаку становился безобиднее котенка. И уж этот котенок будет снова и снова таскать в чертог монетки.
От сказанного господин Дзинси весь побледнел, рука его, которой он подхватил чашу, задрожала. Поглядев на господина, Маомао подумала, что ему, должно быть, холодно в гостиной. Пожалев юного евнуха, она подошла к жаровне, подложила углей и принялась раздувать их веером.
– Господин Лихаку остался очень доволен, значит, я потела не напрасно, – между делом добавила она.
А про себя подумала: как же тяжко выискивать для Малахитового чертога новых гостей! Но сдаваться Маомао не собиралась. Собрав решимость в кулак, она пообещала себе во что бы то ни стало обеспечить чертог новыми завсегдатаями.
Ее благие мысли прервал звон разбившейся чаши.
– Что же вы, господин! – обернувшись, вскричала Маомао.
Похоже, чаша из драгоценного фарфора так и брызнула осколками, разлетевшимися по всему полу. Над ними стоял, точно громом пораженный, господин Дзинси с лицом белым как полотно. По его роскошным одеждам расползались пятна чая.
– Я сейчас, схожу за тряпкой, – предупредила Маомао и поспешила вон из гостиной.
Но едва она распахнула двустворчатые двери, как застыла на месте, наткнувшись на толпу любопытствующих. Наложница Гёкуё, держась за живот, так и корчилась от смеха. Подле нее застыл господин Гаошунь. Вид у него был до того утомленный, что можно было решить: ему опостылела сама жизнь.
Рядом с ними стояла госпожа Хун-нян и таращилась на Маомао с непередаваемым изумлением, будто ей никаких слов не хватает, чтобы как следует возмутиться на выходки нерадивой служанки. Маомао, глядя на нее, недоуменно склонила голову набок. Не выдержав, госпожа Хун-нян стремительно подошла к ней и молча отвесила звонкую оплеуху. Что ж, лучше не попадаться старшей прислужнице под горячую руку.
Так и не вызнав, в чем виновата, Маомао отправилась на кухню, чтобы поискать там тряпку.
– Долго еще будете дуться? – спросил Гаошунь у своего господина, а про себя посетовал, как же с ним тяжко.
Вернувшись в канцелярию, господин Дзинси улегся на стол грудью, припал к нему лбом и с тех пор не желал поднимать головы.
– Пожалуйста, не забывайте, что у вас еще много работы, – глубоко вздохнув и пожав плечами, в который раз напомнил верный слуга.
Совсем недавно господин Дзинси разобрал все дела государственной важности, проставил печати на целые горы бумаг, и вот уже на рабочем столе вновь намело белоснежные вершины.
– Да помню я, помню, – буркнул господин, все так же не поднимая головы.
«Сомневаюсь», – подумал Гаошунь, но вслух не сказал.
Верный слуга старался и не мог припомнить, когда его хозяин в последний раз огрызался вот так, как ребенок. Никогда прежде он так сильно не привязывался к своим игрушкам.
Когда все разошлись, Гаошунь и его господин с трудом выведали подробности у наложницы Гёкуё, которая все не могла перестать смеяться. Оказалось, что ее прислужница в обмен на поручительство устроила Лихаку встречу с первой красавицей «дома цветов». Узнав об этом, Гаошунь лишь подивился тому, откуда у простой служанки такие связи.
«Уж не знаю, что вообразил себе господин после того объяснения…» – ужаснулся он и с высоты своих тридцати с лишним лет со вздохом подумал: как же тяжко быть молодым.
После того недоразумения господин Дзинси несколько оправился, однако необъяснимое недовольство не покидало его. И Гаошунь прекрасно понимал, каковы его истоки. Господин так спешил покончить с работой, чтобы поскорее повидаться со своей игрушкой, и вдруг узнает, что она уехала вместе с незнакомым мужчиной, якобы чтобы повидаться с родными. Для господина Дзинси эта весть была точно гром среди ясного неба.
«В самом деле, не могу же я утешать господина после каждого такого случая…» – напомнил себе Гаошунь.
Спустя время, утомившись дуться, его хозяин наконец-то поднял голову и взялся за скопившиеся донесения. Вскоре работа пошла на лад: взяв бумагу, он пробегал глазами по строчке-другой, и если поданное стоило внимания, шлепал на листе печать, если же нет – откладывал бумагу в сторону. Но едва господин Дзинси разобрался с первой горой, как в канцелярию вошел низший чиновник с новой стопкой донесений.
«Господину стоит уделять гораздо больше внимания делам государственным», – поглядывая на оставленные свитки, заключил Гаошунь.
В ту пору многие сановники бессовестно выдвигали на обсуждение законы, что должны послужить их собственной выгоде, и Гаошунь не мог не печалиться, наблюдая за тем, как юному господину приходится работать за десятерых и изучать день за днем горы донесений и возможных указов.
Незаметно для всех солнце закатилось за горы, и наступили сумерки. Когда совсем стемнело, Гаошунь зажег в канцелярии бумажные фонари.
Вдруг к ним вошел какой-то низший чиновник и рассыпался в извинениях:
– Прошу прощения, господа.
Гаошунь вышел ему навстречу и вежливо развернул:
– На сегодня прием окончен. Не могли бы вы посетить нас завтра?
– Я… не по службе… – переполошившись, замахал руками низший чиновник. – Видите ли…. – и, нахмурившись, он стал излагать подробности чрезвычайного происшествия.