«Улицы цветов», что были Маомао как дом родной, тянулись неподалеку от императорского дворца. Безусловно, императорское имение раскинулось широко и уже напоминало размером город, да только занимало оно лишь часть столицы, и его окружали другие строения и улицы.

«Улицы цветов» как раз располагались по другую сторону императорского имения. Если выйти за стены и пересечь ров, до них было легко добраться пешком, так что брать повозку, считала Маомао, – только зря красоваться.

Рядом с ней восседал здоровяк Лихаку и, держа поводья, насвистывал песенку. Он тотчас повеселел, стоило только поверить, что Маомао говорит правду. И она прекрасно понимала, отчего он так рад предстоящей встрече с вожделенными девушками: такие стоят над прочими девицами для утех.

Широко известно, что не все красавицы из «домов цветов» торгуют своим телом. Иные продают свои таланты. Чем успешнее такая девушка, тем дороже ее время и тем меньше гостей она берет. Простая беседа во время чайной церемонии может обойтись в целое состояние, а цена за то, чтобы разделить с первой красавицей ложе, непомерно высока. Многие городские девицы мечтают жить такой жизнью, потому и обивают пороги «домов цветов», но далеко не каждая добивается подобных высот.

В Малахитовом чертоге, старейшем и прославленном «доме цветов» столицы, были собраны всевозможные красавицы, от выдающихся до несравненных. И как раз несравненными считались те барышни, кого Маомао привыкла называть сестрицами.

Покачиваясь на козлах, Маомао глядела на знакомые до боли улицы, навевающие тоску о минувших днях. Вон там дымится прилавок с жареным мясцом на палочках, и дивный аромат плывет по всей округе. А вот над речным каналом склонились, почти касаясь воды, гибкие ветви ив. Или вот дровосеки расхаживают всюду и зазывают купить у них вязанку дров. Тут же бегают стайки детей и размахивают бумажными вертушками.

Повозка остановилась у главного входа в павильон, построенный с особым размахом. Заметив у дверей изможденную старуху, сжимающую в зубах длинную курительную трубку, Маомао соскочила с козел и легким шагом устремилась к ней.

– Здравствуйте, бабушка! Как поживаете? – с ходу поприветствовала она.

Некогда эта старуха была несравненной красавицей, что роняет слезы, подобные жемчугу. Но краса ее давно отцвела, остались одни только веточки, но эта иссохшая госпожа, подобная бесплодному дереву, по-прежнему служила «дому цветов», отказавшись от выкупа и свободы. Время не пощадило ее, и она стала устрашающей и непреклонной хозяйкой Малахитового чертога.

– Ты где шлялась, дурында?! – завидев Маомао, рявкнула старуха и послала той кулак прямо в солнечное сплетение.

Горечь подкатила к горлу, рот наполнился чем-то кислым, и Маомао вывернуло. Но вся эта боль, все неприятные чувства показались ей чуть ли не родными. Частенько бабуля, не щадя, била ее прямо живот, чтобы заставить исторгнуть проглоченный яд, которым Маомао из любопытства время от времени наедалась, доводя дозу до смертельной.

Добродушный господин Лихаку так и не понял, что произошло между его провожатой и странной старухой и, ведомый жалостью, оторопело принялся гладить скрюченную Маомао по спине. На его лице так и читался вопрос: за что она тебя так?

Не говоря ни слова, Маомао выпрямилась, поддела носком комки земли и засыпала все, что невольно исторгла. Господин Лихаку наблюдал за ней в полном смятении.

– А ты у нас кто? Не почетный ли гость? – спросив, хозяйка окинула господина Лихаку оценивающим взглядом. – На лицо красив, да и отменно сложен. Слышала, тебе, дружок, пророчат большое будущее.

Пока они беседовали, слуги Малахитового чертога под шумок укатили повозку с улицы.

– Ну что вы, бабушка! Нельзя же гостю все в лицо высказывать… – кое-как придя в себя, вмешалась в разговор Маомао.

Пропустив ее слова мимо ушей, хозяйка обернулась, выискала глазами ближайшую ученицу чертога, подметавшую у ворот, и кликнула:

– Ты! Позови Пайрин. А то сидит сегодня, мух считает!

Что означало: первая красавица ныне никого не принимает. В такие дни несравненные девы для утех и вправду считали мух и мололи чай в ступке.

– Пайрин… – мечтательно протянул господин Лихаку и шумно сглотнул.

Пайрин была одной из трех первых красавиц Малахитового чертога и слыла несравненной танцовщицей. Ее имя знал чуть ли не каждый живущий и прибывший в столицу. Однако в защиту господина Лихаку следует уточнить, что его влекла к ней не столько похоть, сколько благоговение. Само то, что он повидается с ней, ожившей мечтой, и разделит с ней чашу чая, он почел бы за небывалую честь.

«Значит, бабуля решила позвать барышню Пайрин… Может, она даже клюнет…» – услышав, кого выбрала старуха, стала размышлять Маомао.

Если господин Лихаку придется Пайрин по нраву, она может ради него расстараться.

– Господин Лихаку, – позвала грезящего здоровяка Маомао и легонько ткнула его, возвращая на грешную землю. – У вас же сильные руки?

– Конечно, ведь я закаляю свое тело!

– Да, вижу. В таком случае удачи, господин, – убедившись, что он в действительности подойдет, напутствовала она.

Так и не узнав, о чем спрашивает провожатая, господин Лихаку вскоре ушел с ученицей, посланной отвести его в чертог. Маомао была ему глубоко признательна, поскольку этот служилый довез ее куда нужно в целости и сохранности, а потому искренне желала отплатить добром за добро. К тому же сладость одной ночи может греть сердце всю жизнь.

– Маомао! – прохрипела хозяйка, выдергивая ее из размышлений. Старуха ощерила рот в жуткой ухмылке. – Бесстыжая девчонка! Исчезла на десять месяцев! И ни слуху ни духу!

– В том не моя вина! Все эти месяцы я служила во дворце! – поспешила оправдаться та.

Вдобавок ни слуху ни духу – явное преувеличение: Маомао послала хозяйке дощечку с весточкой.

– Не будь от тебя гость, я бы не стала возиться и прогнала бы твоего дружка взашей!

– Знаю, знаю, – торопливо успокоила ее Маомао.

Она достала из-за пазухи мешочек, где лежала половина заработанного на службе во дворце императорских жен. Перед уходом Маомао попросила сжалиться и выплатить все заранее.

– Маловато будет! – заглянув в мешочек, пожаловалась старуха.

– Я не рассчитывала, что вы дадите ему барышню Пайрин.

Маомао надеялась, что ее жалованья хватит, чтобы господин Лихаку скоротал вечерок с первой красавицей Малахитового чертога, тем более ее подопечный многого не желал, ему хватило бы и мимолетной встречи.

– Может, скостите немного, если они чай попьют да разбегутся? – попыталась поторговаться она.

– Мечтай! Пайрин ни за что не упустит этого силача. Сама знаешь, она падкая на крепышей, – сказала как отрезала хозяйка.

«Ваша правда…» – печально согласилась в своих мыслях Маомао.

Несравненные красавицы почти никогда не делят ложе со своими гостями, впрочем, это не значит, что любовь им чужда.

– Только я на это не рассчитывала…

– А мне какое дело? – возмутилась старуха. – Все равно на твой счет запишу!

– Говорю же, у меня нет столько денег, – в последний раз попыталась Маомао, а про себя подумала: «И не хватит расплатиться, даже если все до последней монеты отдам».

От этой мысли она понурилась: что ни говори, спорить со старухой не выйдет, госпожа своего никогда не упустит.

– Да что ты! Так расплатись своим телом! – не желала слушать хозяйка. – Из дворца да прямиком в дом утех – и не такое видали! Есть на свете чудаки, кому нравятся ущербные девки вроде тебя.

В последнее годы старуха не упускала случая подбить Маомао на службу в «доме цветов». Сама она давно вложила в Малахитовый чертог душу, отчего не считала такую жизнь зазорной для молодой девушки.

– Нет уж, мне еще год с лишним служить во дворце! – решительно отказала Маомао.

– Тогда води ко мне гостей! Как этого привела! Чтоб молодые, крепкие и серебро водилось! Чтоб выжимать их подолгу!

«Хм-м… А есть ли во дворце кто-то, кого можно обобрать?» – призадумалась Маомао.

Старуху заботили лишь деньги, а Маомао продавать себя не собиралась. Как ни крути, придется спешно придумывать, кого можно послать взамен.

«Может, среди евнухов поискать?»

В голове сам собой всплыл образ господина Дзинси, но Маомао тотчас отмела его, посчитав, что тогда все девушки Малахитового чертога в него повлюбляются, и «дом цветов» разорится. В таком случае она могла бы заманить господина Гаошуня или хотя бы лекаря-самозванца, но ей стало жаль бросать их старухе на растерзание. Что тут сказать? Разве что посетовать, что во Внутреннем дворце мужчину со всеми достоинствами днем с огнем не сыщешь.

– Маомао! Старик твой дома. Поди-ка навести его, что ль, – под конец отослала ее старуха.

– Да, спасибо.

Сколько бы Маомао ни ломала голову, а верного способа спастись она не находила. Тогда, намаявшись, она решила отложить это дело на потом.

Отойдя от старухи, Маомао свернула в переулок у Малахитового чертога.

* * *

Стоит лишь перейти на другую улицу, как картина меняется. Вместо красивых павильонов – ряды лачуг, на улицах – нищие с разбитыми мисками и сифилитики. Чаще всего с характерными отметинами встречались продажные женщины.

В одной из таких лачуг и жила Маомао. Войдя в дом, где и двух комнат не насчитать, она нашла на циновке старика. Тот, сутулясь, неустанно толок что-то в ступке. Черты лица его были мягкие, и глубокие морщины, избороздившие лицо, ничуть не ожесточили его. Наоборот, сей человек больше напоминал одряхлевшую старуху, чем старика.

– Здравствуй, отец. Я дома, – переступив порог, сказала Маомао.

– О! Здравствуй! Долго же тебя не было, – отозвался тот как ни в чем не бывало.

Ответив ей, он поднялся со своего места и, хромая, побрел ставить на огонь чайник. Когда тот закипел, отец налил Маомао в старую чашу чаю. На поверку тот оказался водянистым, но даже повторно заваренный он согрел Маомао с дороги, и она наконец-то выдохнула. Мало-помалу она принялась рассказывать отцу, что с ней произошло за это время, на что тот изредка кивал.

На ужин была жидкая рисовая каша с травами и тертым бататом. Поев, Маомао решила лечь спать тут же, а искупаться завтра, когда пойдет в баню при Малахитовом чертоге. Постелью ей послужил даже не тюфяк, а простая циновка на утоптанной земле.

Не говоря ни слова, отец бережно укрыл Маомао старой одеждой. Следя за очагом, он вновь уселся перед ступкой и принялся что-то толочь.

– Это ж надо, во дворец занесло! Никак судьба постаралась, – пробормотал он. Маомао слышала его слова в полудреме, и вскоре они вылетели из головы.