Вернувшись в Нефритовый дворец, Маомао неожиданно обнаружила себя окруженной небывалой заботой. Ее сопроводили не в ту тесную комнатку, где она обычно спала, а в просторные покои, где ей уже приготовили роскошную постель. Прежде чем Маомао успела хоть словечко сказать, ее переодели и уложили. Чудесный мягкий хлопок, которым набили матрас, не шел ни в какое сравнение с тюфяками и жалкими циновками, на которых ей доводилось почивать.

– Я уже приняла лекарство и чувствую себя вполне хорошо, – попыталась было противиться Маомао, только она умолчала, что под лекарством подразумевается рвотное.

– Тоже мне удумала! И с чего решила, что все обойдется, стоит только суп выплюнуть?! Высший сановник вон тоже наелся этого яда, так теперь лежит, не шелохнется! – распекала встревоженная Инхуа, прикладывая к ее лбу влажную тряпицу.

«Дурень несусветный этот ваш сановник…» – мысленно ругалась Маомао, притом гадая, удалось ли ей исторгнуть весь яд.

Но что бы она ни думала, как бы ни сопротивлялась, а выбраться из постели, окруженной прислужницами Нефритового дворца, она так и не смогла. Делать нечего, пришлось смириться и лечь спать. День выдался утомительным и долгим, да и потрачен был зазря.

* * *

Проснулась Маомао лишь к полудню, что со всех сторон непозволительно для простой служанки. Быстро одевшись, она уж было отправилась искать госпожу Хун-нян, но вовремя хватилась, что не готова, и вернулась в свою комнатку, дабы нанести белила, но не меловые, как у всех, а особо окрашенные. С их помощью она подрисовывала себе веснушки.

Взяв приготовленную смесь и натертую до зеркального блеска медную пластину, Маомао зачерпнула немного и принялась прихлопывать по лицу, дабы нанести порошок ровно поверх веснушек, нарисованных краской, введенной прямо под кожу. Особенно много порошка она втерла в переносицу.

«Теперь уж без веснушек никак…» – промелькнула в ее голове мысль.

Маомао не желала объясняться перед всеми высокородными господами и знакомцами, отчего ее лицо в один день переменилось. Может, стоит все-таки солгать, что на пиршестве она эти веснушки замазала? Нет уж, никогда! А то все кругом примутся подшучивать, мол, наконец-то она увидела в себе женщину и созрела для белил и краски.

Маомао проснулась проголодавшейся и, чтобы подкрепиться, съела один из юэбинов, припасенных после очередной чайной церемонии. Ей хотелось еще омыться, однако на это дело времени не осталось, и она скорым шагом направилась в покои наложницы, где к тому часу должны были собраться остальные девы-чиновники Нефритового дворца.

Подле наложницы Гёкуё она нашла госпожу Хун-нян – старшая прислужница присматривала за непоседливой принцессой Линли. Научившись ползать, девочка теперь бывала всюду, и госпожа Хун-нян зорко следила за тем, чтобы она не выбралась за пределы ковра и не опрокинула стул, пытаясь встать с его помощью.

– Прошу прощения, госпожа, я проспала, – с поклоном повинилась Маомао.

– Что ты! Тебе, наоборот, следовало бы сегодня отдохнуть, – приложив руку к щеке, ответствовала госпожа Гёкуё, и в ее тоне слышалось искреннее беспокойство.

– Не тревожьтесь обо мне, госпожа. Если вам что-то угодно, я в вашем распоряжении.

Сказать по правде, виниться ей было ни к чему, даже если Маомао пропустит целый день службы. Чаще всего она занималась своими делами, поручения ей давали редко – в Нефритовом дворце прекрасно обходились без нее.

– Веснушки… – зорко подметила наложница Гёкуё, тем самым затевая разговор, которого Маомао желала всей душой избежать.

– Позвольте мне и впредь их носить. С ними поспокойнее будет.

– Ну разумеется! – легко согласилась госпожа Гёкуё.

Маомао в удивлении округлила глаза.

– Вчера все только и спрашивали, что о тебе. Не давали и шагу ступить, – тем временем переменила беседу ее владычица.

– Прошу прощения за все хлопоты.

Вряд ли сановники на пиру остались в восторге от поведения отведчицы, вздумавшей после объявления о яде оставить свою госпожу. В глубине души Маомао страшилась наказания, которое могло последовать за ее дерзостью, но по всем признакам выходило, что с нее не собираются ничего требовать. Успокоившись, она с облегчением вздохнула.

– Что ж, с веснушками тебя гораздо труднее узнать. Пожалуй, удобнее ходить с ними, чем без, – поделилась своими мыслями госпожа.

Еще на пиршестве Маомао старалась всеми силами сгладить неприятность, которую устроила не по своей вине: вела она себя тихо, а чуть только обнаружился яд, поспешила удалиться… Очевидно, все эти предосторожности не помогли. Тогда как прикажете себя держать? Что следовало сделать на пиршестве?

– Ах да! – спохватилась госпожа Гёкуё. – Представляешь, сегодня утром заявился Гаошунь, и я не знала, что с ним делать! Кажется, он никуда не спешил, потому я отослала его в сад на прополку.

«Прополку?..» – подивилась Маомао.

Само по себе удивительно, что госпожа сумела занять господина Гаошуня такой просьбой, но куда удивительнее то, что личный слуга лучезарного евнуха безропотно согласился. Насколько Маомао понимала, он, даром что усерден и бегает по множеству дел, занимает довольно высокий пост. Неудивительно, что такой мужчина без труда завоевал сердца всех прислужниц Нефритового дворца. Особенно он пришелся по нраву тридцатилетней госпоже Хун-нян – у той в его присутствии аж глаза загорались. Справедливости ради следует отметить, что сама она была недурна собой, считалась большой мастерицей, однако своей щепетильностью только отпугивала мужчин.

– Позвольте занять вашу гостиную, – попросила у наложницы Гёкуё Маомао.

– Пожалуйста! Я сейчас же позову гостя.

Взяв принцессу на руки, она отослала госпожу Хун-нян с поручением привести господина Гаошуня. Маомао хотела было сама за ним сходить, но наложница остановила ее жестом и направила в гостиную.

* * *

– Господин Дзинси передал мне это, – без долгого обмена любезностями перешел сразу к делу господин Гаошунь, чуть только переступил порог. Войдя, он положил на стол узелок.

Увидев его, Маомао тоже подошла к столу, развязала ткань и нашла внутри серебряную чашу с загустевшим супом. Только чаша была не та, из которой отведывала сама Маомао, а другая, что предназначалась наложнице Гёкуё.

Прошлым вечером господин Дзинси отказался передавать Маомао остатки отравленного супа, но к утру, видно, любезно передумал. Впрочем, его жест свидетельствовал не о милости, а представлял собой молчаливую просьбу сейчас же изучить суп и чашу, что Маомао без лишних слов приняла как приказ и взялась его исполнять.

– Прошу, только не ешьте этот суп, – с серьезным видом, глядя прямо на Маомао, предостерег Гаошунь.

– Не стану.

«Серебро уже порядком окислилось», – оценила она.

Суп был безнадежно испорчен привкусом металла, о чем присланный слуга, разумеется, не догадывался, вот и смотрел на Маомао, охочую до ядов, с нескрываемым подозрением.

Маомао, не касаясь серебряных боков, принялась разглядывать саму чашу, а не суп в ней.

– Есть догадки? – поторопил ее господин Гаошунь, наклоняясь пониже.

– А вы трогали чашу голыми руками?

– Нет, не притрагивался напрямую. Только зачерпнул содержимое ложкой, чтобы проверить на яд, – заверил он, подразумевая, что часть отравленного супа отдал куда-то еще, а после уложил чашу в узелок. По-видимому, он настолько не желал к отравленному прикасаться, что предпочел брать чашу сугубо через ткань.

Выяснив это, Маомао скривила губы в подобии довольной улыбки.

– Ясно. Подождите, пожалуйста, я скоро вернусь.

Она вышла из гостиной, направилась на кухню, где выискала кое-что среди припасов, и заглянула в богато убранную комнату, в которой недавно спала на бесстыдно роскошном матрасе. Искренне попросив у него прощения за то, что сейчас будет, она распустила швы, вытащила из него немного хлопка и вернулась со всем награбленным к господину Гаошуню. Как оказалось, вместе с набивкой она принесла немного муки. Скатав мягкий комочек, она обмакнула его в муку и похлопала по бокам серебряной чаши с супом.

Господин Гаошунь все это время с любопытством наблюдал за ухищрениями Маомао, но когда дошло до чаши, с недоумением склонил голову набок.

– Что это?

На боках остались явные мучные пятна.

– Кто-то прикасался к чаше, – пояснила Маомао.

Кончики пальцев выделяют жир, поэтому следы от касаний остаются, к примеру, на металле, а серебро вдобавок быстро окисляется, и тем легче обнаружить что-то на нем. Этим способом пользовался отец Маомао, чтобы пресечь ее шалости. Он покрывал сосуды, которые не разрешал трогать, особой краской, а после с помощью муки находил отпечатки. Узнав об этой хитрости, Маомао решила провернуть нечто подобное с чашей отравленного супа. На удивление, вышло хорошо. Правда, она взяла муку крупного помола, поэтому мелкие узоры пальцев разглядеть было трудно.

– Серебряную посуду всегда натирают перед подачей. Нельзя допускать, чтобы она потускнела, – дала другой намек она.

Мука выявила на боках чаши отчетливые узоры отпечатков пальцев. По их расположению и размерам можно без труда предположить, как эту чашу держали.

«Хотя все линии узоров, конечно, не разглядеть…» – посетовала про себя Маомао.

– Могу сказать, что… – начала она, но вдруг осеклась.

Гаошунь не преминул допытаться:

– Что с вами?

– Ничего.

Утаивать догадку не имело никакого смысла. Вчера Маомао пыталась выдать подмену посуды за оплошность, но теперь поняла, что зря старалась.

– Могу сказать, что к этой чаше прикасались по меньшей мере четверо. – Маомао указала на белые следы, не дотрагиваясь до них. – Служанка, налившая суп, та, что подала чашу на стол, прислужница дэфэй, что пробует кушанья на яд… и некто четвертый. Думаю, следы оставили только четверо.

Гаошунь вскинул голову и посмотрел Маомао глаза в глаза, после чего спросил:

– Зачем вы вчера позвали отведчицу?

Маомао хотела как можно скорее отделаться от неприятного разговора, но все зависело от того, как примет ее откровения немногословный господин Гаошунь.

– Все просто. Потому что она подменила чашу.

Прислужница прекрасно знала, какую пищу не может вкушать наложница Лишу, и подменила ее чашу той, что приготовили для наложницы Гёкуё. Очевидно, хотела навредить своей госпоже.

Маомао поставила чашу с отпечатками обратно на стол, и ее лицо исказила горечь.

– Чтобы поиздеваться, – прибавила она.

– Поиздеваться?.. – господин Гаошунь, казалось, ушам своим не верит.

Как смеет служанка идти против наложницы высшего ранга? Немыслимая дерзость!

– Быть может, вам трудно понять…

Маомао не стала бы заводить об этом речь, если бы Гаошунь не начал допытываться, для чего понадобилась отведчица, ведь сама она, как и ее отец, не любила руководствоваться одними домыслами. Но беседы уж было не избежать, ведь господин желал выяснить, для чего отведчице могло понадобиться прикоснуться к чаше своей госпожи. И Маомао решилась: вместо неуклюжей лжи лучше сказать правду.

– Прошу, поведайте все, что знаете. – Скрестив руки на груди, господин Гаошунь выжидающе уставился на Маомао.

– Это лишь мои догадки, не более того.

– Говорите без утайки.

Маомао начала издалека, с особого положения, которое занимает юная госпожа Лишу. Не только наложницам, но большинству женщин прививают самозабвенное служение своему мужу, а в высокородных семьях с этим гораздо строже. Еще ребенком госпожа Лишу стала наложницей покойного императора. С его кончиной ее отправили в монастырь, но после вернули и отдали сыну почившего мужа. Быть может, то был политический шаг, но со стороны ее возвращение весьма многим показалось безнравственным.

– Помните, что надела наложница Лишу для пиршества в саду?

Пренебрегая своим положением, она облачилась в броские одежды персикового цвета.

Господин Гаошунь промолчал. Очевидно, в его окружении об этом поступке тоже отзывались нелестно.

– Госпожа совсем не понимает, к чему это ведет, – подсказала ему Маомао.

Притом служанки наложницы Лишу явились в белых одеждах, как и подобает их месту службы.

– Если бы наложница Лишу сама на это пошла, личная прислуга постаралась бы ее отговорить. В противном случае прислужницы и сами бы оделись под стать своей госпоже. Однако они не стали и тем самым выставили наложницу Лишу не в лучшем свете.

«Прислужницы должны всячески укреплять положение своей госпожи и хранить ее достоинство», – припомнила Маомао наставления госпожи Хун-нян. О том же перед пиршеством предупреждала Инхуа: ради госпожи служанки одеваются скромно, совсем неброско. Получается, ссора прислужниц шуфэй и дэфэй разгорелась вовсе не из-за обычного соперничества, а по уважительной причине.

«Прислужницы шуфэй увещевали негодниц, распекая за то, что те все знали, но ничем не помогли своей госпоже», – догадалась Маомао.

Юная Лишу, как теперь представлялось Маомао, выбрала те персиковые одежды в пику наложнице Гёкуё, к чему ее подстрекали личные служанки. Она не заподозрила козней. У наложниц, как известно, полно недоброжелателей, и по-настоящему они доверяют только личной прислуге. Но если предположить, что те, воспользовавшись ее доверием, хотели унизить свою госпожу…

– Верно я понимаю? – прервал ее объяснения господин Гаошунь. – Прислужницы дэфэй не только подсунули ей не тот наряд, но и подменили чаши с супом?

– Да. И тем самым невольно спасли ей жизнь.

Яды бывают разными, и медленные проявляют себя гораздо позже ожидаемого. Если бы подмены не случилось, отведчица, попробовав суп, отравилась бы не сразу, и опасное кушанье дошло бы до наложницы Лишу. В таком случае она бы успела съесть достаточно, чтобы пострадать не меньше прислужницы.

– С ней ужасно обращаются… – напоследок молвила Маомао.

Вместе с тем она решила, что сказала достаточно и больше не намерена выдвигать новые догадки. Взяв чашу, она указала на бок, который занимал ее внимание больше других.

– Следы, вероятно, принадлежат отравителю. Полагаю, ее схватили за края, чтобы как следует перемешать яд в супе.

У Маомао были свои основания так рассуждать. Та же госпожа Хун-нян строго-настрого запретила прислужницам касаться краев посуды. Высокородные мужи и жены прикасаются к ним губами, а потому слугам не дозволено пачкать края пальцами.

– Вот и все, что могу вам поведать, – подытожила Маомао.

Господин Гаошунь выслушал ее, в задумчивости поглаживая подбородок. Он неотрывно разглядывал бока серебряной чаши.

– Могу я задать один вопрос? – покончив с размышлениями, осведомился он.

– Конечно, – сказав так, Маомао завернула сосуд в узелок и подала ему.

– Зачем вы вчера выгораживали ту прислужницу?

Маомао взглянула на него с недоумением, и Гаошунь поспешил добавить:

– Спрашиваю сугубо из личного любопытства.

– Жизнь прислуги ничего не стоит, особенно в сравнении с жизнью наложницы.

А еще меньше стоит жизнь той, кому положено пробовать кушанья и питье на яд.

Господин Гаошунь, похоже, понял, на что она намекает и о чем не может сказать, и коротко кивнул.

– Я объясню все господину Дзинси, – пообещал он напоследок.

– Благодарю вас.

Маомао отправилась проводить его. Когда он ушел, она устало опустилась на стул и протянула:

– Да-а, и ей тоже большая благодарность. – И про себя добавила: «Если бы она не поменяла чаши, я бы не насладилась дивным вкусом отравленного супа».

Вспомнив о нем, Маомао вновь пожалела, что не проглотила ложку, а выплюнула суп в платок.

* * *

– На этом все, – завершил свой доклад Гаошунь.

В тот день господин Дзинси хлопотал по другим делам, не терпящим отлагательств, отчего ему было недосуг лично разузнать обо всем. На доклад он пробормотал «Ясно», запустил руку в волосы и убрал их со лба. Перед ним высились кипы бумаг, ожидающих, когда он поставит свою печать. В просторной канцелярии было ни души, если не считать хозяина и его слуги.

– Прекрасно излагаешь дело. Тебя всегда так приятно слушать, – устало бросил господин Дзинси.

– Благодарю вас.

– Значит, дворцовые интриги…

– Судя по обстоятельствам, сугубо дворцовые дела, – нахмурившись, поправил господина Гаошунь.

Только хозяину от его уверений легче не стало. У господина Дзинси страшно разболелась голова, и думать о чем-либо не было никаких сил. Что ж, неудивительно: вчера поднялся такой переполох, что ему и поспать не удалось. Господин Дзинси до того устал и раздосадовался, что был готов от злости топотать.

– Держите себя в руках, – холодно одернул его Гаошунь.

Сладостная улыбка небесной девы тут же сошла с уст господина Дзинси. Он понимал, что со стороны, должно быть, подобен надувшемуся ребенку. И Гаошунь мигом раскусил, о чем он думает и что чувствует.

– Зачем? Никто же меня не видит.

– Я вижу.

– Более того…

– Соберитесь!

Господин Дзинси попытался было отшутиться, но Гаошунь был человек серьезный, с ним, как говорится, не забалуешь. Он ходил за юным хозяином с пеленок, едва ли не вся жизнь Дзинси прошла на его глазах. Что сказать? Худшей судьбы и не придумаешь! С таким-то стражем за спиной…

– Господин, вы ходите со шпилькой в волосах.

– А! Надо снять, – рассеянно отозвался его хозяин, хотя рассеянности обычно себе не позволял.

– Сомневаюсь, что вас могли раскрыть, поскольку шпильку трудно разглядеть в пучке, – чуть успокоил его верный слуга.

Он был прав: шпилька сидела на всю длину, и только когда господин Дзинси вытащил ее, взору открылась искусная резьба. На ее конце вырезали мифическое существо, известное под именем цилинь, похожее одновременно на коня и оленя. Поговаривали, что это старейший из священных зверей. Носить его имели право лишь высокородные господа наивысшего почета и ранга.

– Убери ее. – Велев так, господин Дзинси небрежно швырнул шпильку на стол.

– Ну что же вы! Берегите ее! Такую вещь потерять никак нельзя! – всполошился Гаошунь.

– Да знаю, знаю.

– Сомневаюсь.

Вынеся господину выговор, верный слуга, что уже шестнадцать лет как был приставлен к нему, церемониально попрощался и покинул кабинет канцелярии. А Дзинси остался на месте, надув щеки и губы, словно капризный ребенок. Не выдержав сидеть так, он вскоре опустился грудью на стол и уткнулся лбом в сукно. Дел государственной важности было невпроворот, а Дзинси мечтал только об одном: чтобы ему наконец-то дали отдохнуть.

– Что ж, надо поскорее с этим закончить… – решил он и, расставив руки и ноги, потянулся широко-широко. Взяв кисть, он наконец-то принялся за кипу бумаг. Отдых еще следовало заработать.