Лишу дэфэй казалась совсем девочкой, не способной понять, во что именно ввязалась. Маомао встретила ее при следующих обстоятельствах.

Минула половина пиршества, и прислужницам позволили немного передохнуть. Получив дозволение отлучиться, Маомао вместе с Гуйюань отправилась проведать принцессу Линли. Пока Гуйюань меняла остывший камень на теплый, Маомао осмотрела девочку, дабы убедиться, что та себя хорошо чувствует.

«Кажется, в полном здравии», – заключила Маомао, тщательно осмотрев ребенка.

Принцесса заметно подросла, и ее личико с наливными, словно яблочки, щечками стало куда выразительнее. Теперь не только отец-император души в ней не чаял, но и бабушка, вдовствующая императрица.

«Стоит ли держать ее на холоде?» – в который раз забеспокоилась Маомао.

Причина у ее тревог проста: малейшая простуда – и кому-то придется отправиться на виселицу. Чтобы принцесса не застудилась, ремесленник, плетя ей корзинку, подготовил также откидную крышку, чтобы девочка не лежала открытая всем ветрам, как бывает в птичьем гнезде.

«До чего же миленькая!»

Даже равнодушная к детям Маомао была вынуждена признать, что некоторые дети способны сразить своим очарованием наповал. Принцесса уже начала понемногу ползать и явно старалась выбраться из корзинки.

Вернув ее на место, Маомао уж было доверила ее госпоже Хун-нян, как вдруг услышала позади чей-то фырк. Обернувшись, она увидела перед собой совсем юную деву в персиковых роскошных одеждах с чрезвычайно широкими рукавами. Красавицу сопровождала толпа служанок.

Личико у юной госпожи сочли бы милым, если бы не надутые губы: она и не думала таить свое недовольство. Возможно, ей не понравилось, что ее вовремя не заметили, не кинулись встречать с поклонами, а возятся с младенцем в корзинке.

«Та самая юная свекровь?» – предположила Маомао.

Завидев красавицу, госпожа Хун-нян и Гуйюань поспешили глубоко поклониться, и Маомао последовала их примеру, но Лишу дэфэй это ничуть не удовлетворило: с явным недовольством на лице она со своей свитой прошествовала мимо и скоро скрылась из виду.

– Это была дэфэй?

– Да, она, – подтвердила Гуйюань. – Думаю, ты и сама прекрасно видишь, что госпожа Лишу еще совсем ребенок.

– Так и есть.

Наложница позволила себе совершенно детскую выходку. И вот какую.

Каждая из четырех наложниц высшего ранга имеет свои отличительные знаки. У наложницы Гёкуё – это алый цвет и нефрит. У наложницы Лихуа – ярко-синий, а камень – кварц, горный хрусталь. У шуфэй, судя по одеждам ее свиты, цвет черный, проживает она в Гранатовом дворце, и камень ее – гранат.

«Согласно таблице у-син, цвет наложницы Лишу должен быть белым…»

Однако одеяния дэфэй, как правильно обратила внимание Маомао, были персикового цвета, притом слишком близкие по оттенку к наряду наложницы Гёкуё. Если учесть, что дэфэй и гуйфэй сидят по одну сторону, совсем рядом, такая схожесть не может не броситься в глаза.

«А ведь тогда…» – не додумав мысль, Маомао припомнила ссору прислужниц шуфэй и дэфэй у другого конца полога. Обсуждался неподобающий наряд наложницы Лишу, выбранный без учета своего положения.

– Госпожа еще совсем ребенок… – с тяжким вздохом повторила за подчиненной Хун-нян, и в ее словах заключалась вся суть происходящего.

* * *

И вот Маомао в очередной раз положила остывшую гальку в жаровню.

Поймав на себе любопытные взгляды прислужниц других дворцов, она спросила дозволения у наложницы Гёкуё поделиться с ними сокровищем и отправилась раздавать всем желающим камни. Попутно ее позабавило, как девы, привыкшие к шелкам и самоцветам, радуются ничтожной нагретой гальке.

Маомао давала всем, не выделяя неугодных, однако прислужницы Хрустального дворца, стоило им завидеть, как она направляется к ним, поспешили спастись бегством. Очень зря. Так они и зябли на холодном ветру, а могли бы взять теплые камешки и немного согреться.

– По-моему, ты слишком добра к ним, – не без упрека заметила Инхуа.

– Возможно, – спокойно согласилась Маомао.

С тех пор как служанок и прочих отпустили отдохнуть, за пологом сделалось уж слишком многолюдно. Теперь там стояли не только девы-чиновники, но и военачальники и придворные сановники. Все мужи держали в руках украшения. Кто-то переговаривался с девами-чиновниками один ни один, но случалось и так, что одна стояла в окружении сразу нескольких. Гуйюань и Айлань тоже беседовали с незнакомыми военачальниками.

– Это они завлекают к себе первых красавиц сада цветов! – пояснила Инхуа и самодовольно фыркнула. Маомао не поняла, отчего та разволновалась.

– Ясно…

– И тоже дарят украшения. Можно сказать, еще один знак покровительства.

– Да что ты говоришь…

– Но эти вручают уже для другого!

– Прекрасно…

Обычно Маомао с живостью встречала все новое, однако на этот раз говорила невозмутимо, если не сухо, что заставило Инхуа надуться и скрестить на груди руки.

– Слышишь, что говорю?! Для «другого»!

– Правда?

Маомао даже не пыталась выяснить, на что «другое» намекает Инхуа.

– Раз так, то отдай шпильку мне! – вдруг потребовала та, указав на украшение, подаренное господином Дзинси.

– Не раньше, чем ты разыграешь ее с Гуйюань и Айлань. Испытайте удачу в «Камень, ножницы, бумага», чтобы было все честно, – равнодушно выставила свои условия Маомао, переворачивая гальку в жаровне.

Она не хотела, чтобы другие рассорились из-за шпильки. И чтобы госпожа Хун-нян прознала, что такое сокровище отдали без боя, просто так. За это могла прилететь оплеуха: старшая прислужница была скора на расправу.

Дело в том, что Маомао не желала продвигаться по службе и заручаться чьим-либо покровительством. Отслужив положенные два года, она надеялась вернуться на «улицу цветов».

«Лучше уж быть девушкой „подай-принеси“ в Хрустальном дворце, чем ему прислуживать», – раздражилась Маомао и невольно окинула прислужниц подле презрительным взглядом, с каким обычно смотрят на дохлую цикаду. Разумеется, этот взгляд предназначался лучезарному евнуху.

– Милая девушка, – неожиданно окликнули ее низким и явно мужским голосом, – прошу, примите мой дар.

Маомао обернулась и увидела сунутую под нос шпильку, украшенную крошечным розовым кораллом. Подняв глаза, она наткнулась на большого и крепкого мужчину явно служилого сословия. Лицо у него было сурово, но улыбался он приторно. Бородки он не носил ввиду молодости.

Весьма многие нашли бы этого господина красивым той красотой, какую ждут от совершенного мужчины, однако его приторная улыбка все портила и ничуть не обольщала Маомао. Потому она стойко перенесла все ухищрения служилого и просто поглядела на него в ответ.

Мужчина мигом понял, что расположения не добьется, но отнять руку с протянутым украшением все-таки не решился. Так и стоял он, несколько скрючившись: на цыпочках, согнув колени и подрагивая от напряжения в членах.

Только спустя несколько томительных мгновений Маомао догадалась, что поставила служилого в неудобное положение. Поблагодарив, она сподобилась принять шпильку – мужчина тут же расплылся в счастливой улыбке, точно щенок, похваленный хозяйкой. По мнению Маомао, в его облике было слишком много от послушного пса.

– Меня зовут Лихаку! Рад нашей встрече! Еще увидимся! – попрощался он и весело махнул ей рукой.

«Вряд ли мы когда-нибудь столкнемся…» – здраво рассудила Маомао.

Она успела углядеть за поясом служилого еще с десяток шпилек. Видимо, он раздавал их всем подряд, чтобы ни одна из прислужниц не почувствовала себя обделенной. Надо же, какой щедрый господин!

«Зря только приняла дар», – посетовала Маомао. Пока она крутила в пальцах шпильку с нежно-розовым кораллом, к ней присоединились Гуйюань с Айлань. У каждой за поясом было по трофею.

– Это он тебе подарил, Маомао? Покажи, покажи! – потребовали они.

– Да так, безделица. Дали только потому, что на глаза попалась, – спокойно отмахнулась та.

Маомао и впрямь решила, что господин Лихаку раздает украшения сугубо тем девам, кто остался без подарка и любезностей.

Неожиданно за спиной раздался знакомый величавый голос:

– Полагаю, грустно удостоиться внимания лишь одного.

Обернувшись, Маомао встретила наложницу Лихуа. Точнее, первыми она встретила ее полные груди и только затем перевела взгляд на лицо наложницы.

«Похоже, прибавила в весе», – оценила Маомао.

Однако до прежних пышных форм ей было еще далеко. С другой стороны, легкий намек на истощение и тень усталости были ей к лицу и подчеркивали природную красоту наложницы Лихуа. Для пиршества она выбрала лазурную юбку, небесного цвета платье и синюю шаль.

«Не холодно ей так?» – забеспокоилась Маомао, хотя печалиться о здоровье чужой госпожи не имела права, отчего приходилось молчать и не подавать виду.

С тех пор как Маомао покинула Хрустальный дворец, она могла осведомиться о благополучии наложницы Лихуа сугубо через господина Дзинси. Да и пожелай она навестить бывшую госпожу, зоркие прислужницы Хрустального дворца сделают все, чтобы не пустить чужачку на порог.

– Приветствую, госпожа Лихуа, – церемонно проговорила Маомао и поклонилась, повторяя за своей наставницей Хун-нян.

– Здравствуй, здравствуй.

Когда Маомао подняла голову, наложница Лихуа коснулась ее волос и, как в тот раз с господином Дзинси, что-то воткнула ей в пучок. Только обошлось без боли. Украшение, наоборот, легко вошло в узел.

– Хорошего вечера, – попрощалась наложница Лихуа и медленно удалилась, по пути сдержанно одергивая своих ошеломленных прислужниц.

Остались только Маомао и другие девы Нефритового дворца. Все четверо – в немом изумлении.

– Госпожа Гёкуё, скорее всего, будет не в духе, – пробормотала Инхуа и щелкнула по новой шпильке, с конца которой свисали три бусины из алого хрусталя.

* * *

В полдень Маомао сменила госпожу Хун-нян и встала подле наложницы Гёкуё, поскольку пришло время трапезы. Следуя совету Инхуа, все три подаренные шпильки она заткнула за пояс. На первый взгляд, в этом не было никакой необходимости, ведь даром наложницы Гёкуё было ожерелье, однако выбрать, какую шпильку оставить в волосах, оказалось весьма затруднительно. Какую ни воткни, другие благодетели могут обидеться. К тому же личной прислужнице нельзя допускать небрежности: она обязана учитывать влиятельность и родовитость господ подле своей наложницы, а также все политические тонкости, что само по себе утомительно.

Оглядывая сверху помосты и столы, Маомао невольно отметила впечатляющий размах пиршества. С западной стороны расположились военачальники, с восточной – придворные сановники. За самими столами сидела лишь малая часть гостей – не более двух десятков приглашенных. Остальные праздновали на ногах. Как и слуги, все были вынуждены ждать по нескольку часов, и, быть может, им приходилось куда хуже, чем девам-чиновникам, укрытым за пологом.

Господину Гаошуню отвели место среди военачальников. Выискав его, Маомао с удивлением отметила, что он, должно быть, имеет чин гораздо выше, чем она предполагала изначально. Но куда больше ее поразило то, что среди всех этих господ военного сословия Гаошунь как будто сидит на своем месте, даром что евнух.

Неподалеку устроился тот самый служилый, который совсем недавно подарил Маомао шпильку. Место у него было поскромнее, ближе к краю стола, но он явно подавал большие надежды, раз сидел при императоре.

А вот господина Дзинси Маомао нигде не наблюдала, хотя лучезарный евнух с сияющей улыбкой должен был сразу броситься в глаза. Впрочем, искать его отведчице без надобности, и Маомао решила, что пора бы отдать себя делу.

Сперва подали вино в хрустальном графине, который разливали отведчицам по малым чашам. Оно должно было способствовать аппетиту. Взяв малую чашу, Маомао чуть покачала ее туда-сюда, чтобы вино захлестнуло серебряные края. Если бы в питье добавили мышьяк, там проступили бы темные пятна.

Покачав чашу, Маомао поднесла ее ко рту, принюхалась и отпила немного. Яда не чувствовалось, пить не было надобности, но отведчице следует глотать все, что берется на пробу, и Маомао так и сделала. Покончив с вином, Маомао омыла рот чистой водой.

Вдруг она поймала на себе чужие взгляды. Оказалось, остальные отведчицы даже не потянулись к своим чашам, но как только увидали, что с Маомао ничего не сделалось, чуть помедлив, с опаской приступили к службе.

«Все просто: на таких пирах если и травят, то используют быстродействующий яд», – подумала Маомао.

Несомненно, каждой отведчице страшно умирать и не хочется снимать пробу первой. Но стоит кому-то отправить в рот кусочек или пригубить поданное – и остальным куда легче повторить за ней.

Пожалуй, из всех прислужниц, приставленных пробовать кушанья и питье, одна лишь Маомао всей душой желала выискать яд. Можно сказать, второй такой отведчицы на всем белом свете не сыщешь.

«Если уж травиться, то я бы предпочла принять яд иглобрюха. Из требухи этой рыбы такой вкусный суп получается, что словами не описать!» – между пробой помечтала она.

Ради чудесного онемения на кончике языка Маомао не раз наедалась этой рыбой, вызывала у себя рвоту и промывала желудок. Если другие яды она принимала, чтобы выработать к ним устойчивость, то яд иглобрюха видела чуть ли не редчайшим лакомством. Маомао понимала, что выработать устойчивость к этому яду невозможно, но продолжала любить его искренней любовью.

Замечтавшись, Маомао встретилась взглядом со служанкой, которая подносила кушанья, – та отшатнулась в испуге. Вероятно, Маомао забылась и прямо перед ней расплылась в довольной улыбке. Похлопав себя по щекам и мысленно приказав себе собраться, Маомао постаралась вернуть лицу прежнюю серьезность.

Закуска, которую принесли после вина, была любимым кушаньем императора и порой подавалась на ночь. Судя по нарезке, блюдо готовил кто-то из дворца императорских жен.

Поскольку остальные отведчицы неотрывно глазели на нее, не решаясь снять пробу, Маомао поспешила приступить к закуске первой. Как и ожидалось, в миске подали рыбу с овощами в уксусе.

«Здоровая пища, – не могла не отметить Маомао. – Император, хоть и повеса, следит за своим благополучием. Впрочем, в блюде ошибка…»

Она сразу поняла, что в чашу положили не то: плотву заменили на медуз. Маомао сомневалась, что повар посмеет испортить кушанье любимой наложницы императора, и с ходу предположила, что на самом деле блюдо предназначено другой почтенной подруге.

Обычно шанши, ведающие кормлением, прекрасно справляются со своей службой. Список яств всегда одинаковый, зато каждое они готовят под вкусы определенных особ. К примеру, пока наложница Гёкуё вскармливала грудью свое дитя, ей подавали блюда подходящей питательности.

Когда все прислужницы попробовали кушанья на яд и наложницы приступили к трапезе, стало ясно, чью закуску перепутали: госпожа Лишу сидела белая как полотно.

«Дэфэй, по-видимому, не любит плотву», – заключила Маомао.

Только эта девочка при всем желании не могла оставить любимое блюдо императора нетронутым, особенно в его присутствии, иначе тем самым нанесет ему серьезное оскорбление. Зная об этом, наложница Лишу через силу глотала кусочек за кусочком, и всякий раз, когда ее палочки подбирали очередной, рука отчаянно дрожала.

Вместе с тем чуть дрожали изогнутые губы отведчицы. Она сидела за спиной своей госпожи с прикрытыми глазами и явно потешалась над бедняжкой.

«Зря я туда посмотрела…» – поспешила отвести взгляд Маомао и принялась за следующее блюдо.

* * *

«Уж лучше бы посидел на простом званом ужине… Без всяких церемоний и бесконечных увеселений», – всей душой посетовал господин Лихаку.

Он не выносил обитателей императорского двора, привыкших глядеть на других свысока. Что за радость устраивать пиршество в такой холод, да еще и в продуваемом всеми ветрами саду? Впрочем, от званого ужина он бы не отказался. Разве вкушать вино и отборное мясо, сидя под персиковыми деревьями, как то завещали предки, – не истинное наслаждение? Но лишь стоит высокородным особам собраться за одним столом, как жди яд в чаше. И сколь бы изысканны ни были яства, какие бы лакомства ни подали гостям, как бы ни впечатляли тайны их приготовления, все меркнет перед лицом одной истины: пока отведчики пробуют, еда успевает остыть, и притрагиваться к ней уже не хочется, поскольку вкус уже не тот. Нет-нет, господин Лихаку вовсе не винил слуг, снимающих пробу. Более того, у него желудок сжимался от ужаса при виде того, как они, бледные, подносят ложку ко рту.

Прибыв на пиршество в императорском саду, господин Лихаку предположил, что пробу всех блюд придется дожидаться до скончания времен, однако все вышло иначе.

Обычно пробу на яд начинают после огласки, а до этого все отведчицы ждут, кто же решится пожертвовать собой первой. Однако среди личных прислужниц нашлась весьма бойкая девица, как оказалось, приставленная к гуйфэй. Эта щуплая дева-чиновник без оглядки и колебаний поднесла малую чашу с вином, которое обычно подавали для аппетита, отпила глоток, неспешно проглотила и как ни в чем не бывало омыла рот чистой водой.

Господин Лихаку признал знакомое лицо: это же ей он недавно подарил шпильку! Щуплая служанка казалась не особо примечательной, хотя имела приятные черты лица. Поставь такую среди красавиц-наложниц – и мигом затеряется. Другое дело, что ее ледяной взгляд таил особую силу, от которой волей-неволей ежишься. Сначала господин Лихаку принял ее невозмутимость за угрюмость, но вскоре, рассмотрев служанку хорошенько, пришел к выводу, что лицо у нее довольно выразительное. Взглянешь раз – совершенно непроницаемо, взглянешь другой – уголки предательски ползут вверх, и губы сами собой растягиваются в улыбке. Но вот снова все замирает, улыбка меркнет, и проступает явное недовольство. А с какой необычайной серьезностью она пробовала кушанья и питье на яд! Отчего-то это выражение придавало всему пиршеству некую особенность. Странное и невыразимое чувство неправильности происходящего.

«Что ж, поглядим, какое лицо она состроит теперь», – принялся поджидать господин Лихаку. Наблюдая за щуплой служанкой, он коротал время.

Наконец подали густой суп. Девица опустила ложку в чашу, зачерпнула, тщательно осмотрела, поднесла суп ко рту и осторожно попробовала кончиком языка. Глаза ее вмиг округлились, и в них заискрились набежавшие слезы. Щеки порозовели, лицо озарила блаженная улыбка – нежный полумесяц разошелся, и в приоткрытом рту блеснули белые зубы и влажный язычок.

Господин Лихаку поймал себя на мысли, что эта девушка необъяснимо притягательна. А когда бойкая служанка стала слизывать с губ каплю супа, ему и вовсе почудилась в ней первая красавица дома утех. Притом зрелая, словно наливной плод.

«Что за суп такой она попробовала?..» – недоумевал господин Лихаку.

Что могло так преобразить заурядную девушку и наделить ее необъяснимо чарующим ликом? Неужели придворные повара достигли новых вершин своего искусства?

Господин Лихаку сглотнул, воображая вкус, и вдруг отведчица совершила нечто невероятное. Достав из-за пазухи платок, она прижала его к губам и выплюнула взятое из ложки.

– Этот суп… отравлен, – вновь нацепив на лицо бесстрастную маску, буднично объявила щуплая служанка, после чего встала со своего места и скрылась за пологом.

Следом поднялся невообразимый гул, гости яростно зашумели, и пиршество само собой подошло к концу.