За половину большого часа до начала пиршества наложница Гёкуё и ее прислужницы коротали время в беседке у пруда, где резвились пестрые карпы и плавали опавшие кленовые листья – деревья стояли почти голые.

– Благодарю за чудесную придумку! Уж теперь-то мы не замерзнем, – от души выказала свою признательность госпожа Гёкуё.

Солнце светило ярко, но ветер был холоден и сух. В иной раз они бы всей толпой дрожали от холода, но благодаря теплой гальке в кармашках он уже не так докучал. Даже принцесса Линли, устроившаяся в корзинке, чувствовала себя хорошо: ей тоже подложили теплый камешек.

– Из корзинки нужно время от времени вынимать камень и менять пеленку, иначе принцесса может обжечься. И с леденцами осторожнее, много не ешьте, не то во рту все воспалится, – строго предупредила Маомао, подкладывая свободную подогретую гальку в другую корзинку, где лежали свежие пеленки и сменная одежда принцессы. Насчет жаровни, где можно будет греть камни, Маомао заранее условилась с евнухами, и те перенесли ее за шатры.

– Хорошо. Только, прошу, не забывай… – начала наложница Гёкуё и с игривым смешком указала на ожерелье Маомао. Другие прислужницы тоже подхватили ее беззлобный смех. – Приняв дар, ты стала моей личной служанкой.

– Разумеется, госпожа, – кивнула та, решив не видеть в ее словах иного смысла.

* * *

Тем временем Гаошунь терпеливо наблюдал за тем, как его господин беседует с дэфэй. И каким-то чудом оказалось, что сей обладатель улыбки небесной девы, сладостной что райский нектар, блистает едва ли не ярче наложницы перед ним, даром что красоту юной дэфэй воспевают на все лады. А ведь для пиршества господин Дзинси облачился в самые обычные одеяния придворного сановника, и простой крой их оживляли разве что искусно вышитые узоры. Что до другого, то в мужской пучок на затылке господин вставил одну-единственную серебряную шпильку. Однако при всей мнимой простоте его облачения дэфэй подле него казалась удивительно блеклой.

Впрочем, наложнице до того не было никакого дела. Она, затаив дыхание, глядела на господина Дзинси огромными блестящими глазами.

«Не человек, а ходячий грех», – подумалось Гаошуню.

* * *

Посетив по очереди трех наложниц высшего ранга, Дзинси напоследок направился к Гёкуё гуйфэй. Очень кстати он заметил, что она устроилась в беседке по другую сторону пруда.

По долгу службы господин обязан обходиться со всеми почтенными подругами-фэй одинаково, но в последнее время он стал куда больше благоволить наложнице Гёкуё. Разумеется, она, будучи фавориткой императора, имела на то полное право, только причины были иные, и другие могли их заметить.

«Как в детстве возился с любимыми игрушками, так и не бросил. Как же с ним непросто…» – мысленно отметил Гаошунь и покачал головой.

Между тем господин Дзинси поклонился наложнице Гёкуё и поспешил выразить ей свое восхищение, а также сказать, что сей алый просто создан для нее. Поглядев на госпожу, Гаошунь не мог с ним не согласиться: и правда, в алых одеждах гуйфэй была чудо как хороша. Ее иноземная кровь и природная утонченность, казалось, сами по себе услаждают взор смотрящего, и в беседке, которую она заняла, чувствовался неподдельный дух роскоши.

Во всем дворце императорских жен, пожалуй, лишь госпожа Гёкуё не уступала господину Дзинси в притягательности. Безусловно, остальные наложницы тоже отличались красотой, у каждой было свое очарование, но рядом с ним они как-то меркли. Между тем лучезарный евнух, зная свое мастерство красноречия, не упускал возможности тонко польстить каждой и отметить как раз то самое, в чем красавица неоспоримо сильна. Что ж, похвала всякому приятна, однако она куда действеннее, когда отмечают то, что особенно дорого, и в этом смысле господин Дзинси умел бить точно в цель. И не сказать, что льстит – просто не говорит всей правды.

За разговором с наложницей Гёкуё господин Дзинси сохранял полную непроницаемость – лишь уголок рта едва заметно подрагивал, что не ускользнуло от зоркого Гаошуня. За многие годы службы он успел изучить своего хозяина вдоль и поперек, а потому доподлинно знал: сейчас тот ведет себя как непоседливый ребенок, влекомый любимой игрушкой.

Осознав, отчего тот беспокоен, Гаошунь мысленно посетовал:

«Как же с ним непросто…»

Наконец под благовидным предлогом поглядеть на маленькую принцессу господин отошел от наложницы и двинулся к корзинке, над которой стояла худая прислужница невысокого роста. Но когда она обернулась… лучезарный евнух увидел не привычную госпожу травницу, а незнакомую девушку с ледяным взором. И дева смотрела до того высокомерно и бесстрастно, что можно было подумать: она лучезарного евнуха ни во что не ставит.

* * *

– Добрый день, господин, – степенно поприветствовала его Маомао.

Под пристальным взглядом Гаошуня она всеми силами постаралась подавить поднимающееся в ней недовольство. Говорила она вежливо, а сама думала:

«Явился… бездельник!»

– Неужели накрасилась? – рассеянно проговорил прекрасный евнух.

– Нет, не накрасилась.

Маомао возразила справедливо: у нее были подкрашены лишь губы да уголки век, а лицо осталось нетронутым. Правда, на носу и вокруг глаз остались едва заметные пятнышки, но если не подходить и особо не вглядываться, едва ли можно заметить.

– Но ведь у тебя пропали веснушки.

– Пропали, – коротко согласилась та.

Пятнышки на носу и у глаз были не чем иным, как наколками, которые она сама же себе и сделала. Для этого Маомао использовала бледную краску и вводила ее иглой под кожу, но совсем чуть-чуть, неглубоко. Такие отметины исчезали без следа примерно через год. Завидев ее придумку на лице, отец Маомао был весьма недоволен, ведь сугубо преступникам наносят иглою краску.

– Значит, замазала, – упрямо гадал господин Дзинси. Новый вид служанки так обескуражил его, что он глядел на нее с прищуром, чуть сдвинув к переносице брови.

– Они пропали, потому что я смыла с лица всю краску.

«Э-эх… Лучше бы кивнула и молчала бы об этом дальше…» – запоздало одернула себя Маомао. Объяснять что-либо приставучему евнуху она не желала.

– Пропали, потому что смыла? Да разве такое бывает?

– Еще как бывает.

Женщины красятся не только для того, чтобы выглядеть красиво. Нередко замужние подправляют себе лицо таким образом, чтобы как можно меньше привлекать нежелательное внимание.

Каждый день Маомао наносила поверх наколотой краски пятнышки из смеси пигмента и сухой глины. Таким образом наколотое размывалось и получались самые настоящие веснушки. Никто и не подозревал, что она прибегает к подобным ухищрениям.

С веснушками на носу Маомао выглядела невзрачно и слыла за дурнушку. Но стоило ей стереть их и подкрасить губы, как лицо приобрело особую выразительность.

Не удовлетворившись объяснениями, господин Дзинси в растерянности потер виски и спросил:

– Но зачем так изощряться? Какой смысл?

– Чтобы не утащили в переулок и не совершили известно что.

Как ни странно, на «улицах цветов» не слишком-то спокойно: охочих до девиц, как и везде, хватает. Среди них немало нищих, жестоких и страдающих скверными хворями. К тому же лавка отца Маомао располагалась в одном павильоне с «домом цветов», и некоторые посетители, путая вход, принимали их травнические запасы и утварь за предметы, используемые в особых утехах. А уж любителей всего необычного столько бродит по свету, что и не счесть. Конечно, Маомао не желала попадаться им на глаза. К счастью, если женщина мала ростом, худа и уродлива, лихие люди не обращают на нее никакого внимания.

– Тобой уже пытались… – заикнулся господин Дзинси, но так и не сумел закончить вопрос.

Маомао, поморщившись, выпалила:

– Пытались, но не вышло. Зато меня похитили работорговцы.

Чтобы дворец императорских жен заплатил за прислугу, пойманная девушка должна иметь хотя бы сносную наружность. В тот злополучный день Маомао не нанесла краску на лицо, ведь пигмент весь вышел, и она как раз отправилась в лес, дабы нарвать нужной травы и приготовить необходимое. По всей видимости, похитителей ее бледные веснушки не смутили: они сочли, что такая девица пригодна для продажи дворцу.

От этих объяснений господин Дзинси схватился за голову.

– Мне жаль. Двору нужно лучше вести свои дела… – несколько погодя выдавил из себя он.

Очевидно, господину было не слишком приятно узнать, как иные девы-чиновники попадают на службу. Скорее всего, дела найма и приобретения слуг также находились в его ведении. Услышав слова Маомао, он весь как-то потух, понурился, и от обычной его лучезарности не осталось и следа.

– Я даже разбираться не хочу. Разве есть разница, как и в каком виде меня продали? – холодно отвергла его раскаяние Маомао.

Работорговля в империи была под запретом, однако семьям до сих пор разрешали избавляться от лишних ртов, сдавая их в услужение. Что означает следующее: если девушку отдают во дворец насильно, покупатель всегда может отговориться, что ни о чем не знал, и не понесет никакого наказания. Подобные лазейки позволяли ушлым купцам целыми толпами отправлять девиц на государственную службу. Да и вдруг одна из них приглянется самому императору? Тогда у них осядет часть ее щедрого жалованья.

Оказавшись во дворце императорских жен, Маомао продолжала рисовать веснушки по той же причине, по которой утаила, что грамотна и сведуща в травах. Позже, когда ее раскрыли и приставили к наложнице, она уже не знала, стоит ли это дело бросить. Но вот ее поймали, и сетовать, как так вышло, и рассуждать, надо ли рисовать веснушки и впредь, уже поздно.

– Тебе, должно быть, здесь каждый день невыносим? – не поднимая головы, печально спросил столь же властительный, сколь и прекрасный евнух перед ней.

– Вы правы. Но знайте, что не вы тому виной, господин Дзинси.

Маомао ничуть не обманывалась: требовать от господ безупречности столь же безнадежно, что пытаться укротить реку – даже со всеми плотинами и запрудами от наводнений не уберечься.

– Тем не менее прими мои извинения, – без капли притворства попросил он.

«Надо же, у господина есть совесть!» – удивилась Маомао.

Но едва она вскинула к нему лицо, как почувствовала: что-то вонзилось ей в пучок волос и царапнуло кожу.

– Ай! – вскрикнула Маомао и, не сводя с господина глаз, в недовольстве нахмурилась. – Что это?

– Ничего. Носи, – велел тот не с привычной приторной улыбкой, а с легким смущением, к которому примешивалась печаль.

Дотронувшись до волос, Маомао почувствовала под пальцами холодный металл. Вытащив шпильку, она увидела, что она не женская, а мужская, и отлили ее из чистого серебра.

– До встречи на пиршестве, – не оборачиваясь, бросил господин Дзинси и помахал ей на прощание рукой.

И правда: Маомао держала изысканную мужскую шпильку с узорчатым концом, что совсем недавно торчала из пучка лучезарного евнуха. Украшение скромное, но выполнено искусным мастером. Пожалуй, за такое можно немало выручить.

– Ах, красота! – воскликнула Инхуа, бросив на шпильку жадный взгляд.

Маомао уже было собралась отдать украшение ей, но вдруг заметила, что две другие прислужницы Нефритового дворца тоже пожирают глазами вещицу.

Сообразив, что Маомао хочет избавиться от шпильки, госпожа Хун-нян горько улыбнулась, придержала ее руку и покачала головой. Так она желала предупредить, что подарки от высоких господ просто так не раздают.

– Пиршество еще не началось, а ты уже нарушила наш уговор, – не тая обиды, промолвила наложница Гёкуё.

Подойдя ближе, она забрала шпильку из рук Маомао и вставила ей в пучок.

– По-видимому, теперь ты не только моя служанка, – горько проронила она.

К счастью или к беде, Маомао ничего не поняла из сказанного. Она была далека от дворцовых церемоний и всех тонкостей обращения, принятых между высокими господами. И не могла взять в толк, что же значит широкий жест господина Дзинси.