Забрав Маомао из хранилища трав, господин Дзинси повел ее в кабинет старшей смотрительницы. Как раз она встретила их на пороге, и Маомао увидела, что это дева-чиновник средних лет. Поклонившись как можно ниже, старшая смотрительница поспешила удалиться из собственного уголка.

Сказать по правде, Маомао не выносила оставаться наедине с этим небожителем. И вовсе не потому, что питала отвращение ко всему прекрасному на земле. Ее неприязнь к лучезарному евнуху зиждилась на предрассудках: она ненавидела, когда у чего-то столь совершенного есть хоть мельчайший изъян, ничтожнейший порок. Видеть такое и терпеть у нее не хватало сил. Другими словами, это все равно что обнаружить на безупречном яшмовом шаре одну-единственную царапину, от которой он вполовину теряет в цене. Да, наружность господина приводит в восторг, но то, что за ней таится… увы! Потому-то Маомао глядела на лучезарного евнуха с нескрываемым омерзением, будто увидала гусеницу или слизня, и ничего не могла с собой поделать.

«Пускай остается как предмет созерцания, на большее не годится», – по-мещански заключила она.

Когда в кабинет после старшей смотрительницы вошел господин Гаошунь, Маомао вздохнула с облегчением. В последнее время этот молчаливый помощник лучезарного евнуха стал для нее едва ли не единственным источником мира и спокойствия.

– И какие цвета можно получить? – первым делом захотел выяснить господин Дзинси.

Он раскладывал на столе кульки с порошками, взятыми из хранилища трав. Маомао указала ему на все возможные, какие только сумела припомнить. Разумеется, были и другие средства, способные окрасить пламя в различные цвета.

– Красный, желтый, синий, фиолетовый, зеленый. Вместе с оттенками получится больше, но точно не скажу, – скрупулезно перечислила она.

– А как эти цвета нанесли на дощечки?

Очевидно, просто присыпать их порошком – очень уж подозрительно.

– Соль можно добавить в воду, растворить и кисточкой нанести на дощечки. Тогда, если поджечь, они будут гореть желтым. Думаю, почти все они растворяются с тем же успехом, – с этими словами Маомао отодвинула в сторону какой-то белый порошок. – Но есть и такие, что не растворяются в воде, зато могут в других жидкостях. Но об этом меня не спрашивайте, я всего лишь скромная травница, ничего такого не знаю.

В своих рассуждениях она была права: некоторые порошки действительно растворяются в воде, другие – в масле, а часть и вовсе ничему не поддается. Размышляя об этом, Маомао решила, что сама бы взяла те, что растворяются в воде.

– Хватит и этого, – скрестив на груди руки, бросил господин Дзинси и умолк, задумавшись.

В этой позе он особенно напоминал небожителя, сошедшего с фрески. До чего жестоким бывает Небо! Порой оно дарует мужчине несравненную красоту и в то же время отправляет служить во дворец императорских жен, где его без жалости оскопляют.

Маомао прекрасно понимала, зачем господин завел с ней разговор о дощечках и цветном пламени. Лучезарный евнух держал под надзором весьма многое во Внутреннем дворце, и, видимо, ее объяснения натолкнули господина Дзинси на какую-то догадку. Теперь же он стоял и собирал разрозненные сведения в единую непротиворечивую картину.

«Не исключено, что через огонь подают тайные… знаки?..» – предположила Маомао.

Разумеется, господин Дзинси должен был прийти к тому же выводу. Понимая, что господин не желает посвящать ее в это дело, она оставила свои домыслы при себе. А то бы вышло как в той пословице: молчал бы фазан – не попал бы под выстрел. Только Маомао запамятовала, из какой страны пошло это выражение…

Сообразив, что в ее услугах больше не нуждаются, Маомао засобиралась назад, как вдруг господин Дзинси окликнул ее:

– Подожди.

– Да, господин?

– Сам я люблю их в бульоне. И чтобы сварили в глиняном чайничке.

Маомао с ходу поняла намек.

«Все-таки заметил…» – посетовала она.

Да уж, не стоило жарить грибы в хранилище трав – место во всех отношениях неподходящее.

– Завтра и вам поищу, – опустив плечи, с поникшей головой пообещала Маомао.

Значит, снова придется наведаться в ту сосновую рощицу…

* * *

Дождавшись щелчка, с каким закрывается дверь, и убедившись, что служанка-травница далеко отошла, господин Дзинси расплылся в сладкой, что мед, улыбке. Но взгляд его сделался остер, как выточенная кромка горного хрусталя.

– Разыщи всех, кто недавно обжег руку. Сначала обойди тех, кто приставлен к покоям наложниц, после займись личными прислужницами, – сухо велел он своему помощнику.

Молчаливый Гаошунь как будто только того и ждал. Поклонившись, он коротко молвил:

– Слушаюсь.

Когда он удалился, в кабинет вернулась старшая смотрительница. Взглянув на нее, господин Дзинси всем сердцем пожалел, что пользуется ее безотказностью и раз за разом выгоняет из собственного угла.

– Прошу прощения, что вновь пришлось занять ваш кабинет, – любезно извинился он.

– Ах, бросьте, господин! – изящно отмахнулась старшая смотрительница и залилась румянцем, приличным разве что совсем юной девушке.

На губах господина Дзинси вновь заиграла улыбка небесной девы, действующая не хуже нектара, пролившегося на смертных. Да-да, женщины так и должны встречать его неземную красоту – охать и краснеть. Но как бы господин Дзинси ни старался произвести впечатление на нее, а своего добиться не мог. Неужели его облика небожителя недостаточно, чтобы понравиться одной-единственной служанке?

От этой мысли лучезарный евнух на мгновение недовольно поджал губы, но тотчас спохватился и вернул на уста привычную улыбку. С ней же он покинул чужой кабинет.

* * *

По возвращении в Нефритовый дворец Маомао встретила целая гора дорожных корзин, которые по нескольку вносили посланные евнухи. И целая гора – едва ли преувеличение: их было так много, что их приходилось громоздить одну на другую, а то и на третью самой настоящей башней. Впрочем, без дела они не стояли: девы-чиновники Нефритового дворца раз за разом выхватывали по одной корзине из горы и принимались судорожно перебирать содержимое. Сначала Маомао решила, что все эти богатства – дары императора. Потом – что столько привезли из отчего дома наложницы Гёкуё. Но, приглядевшись, вскоре поняла, что ошиблась. Все платья были слишком просты для высшего ранга наложницы. Кроме того, одних и тех же было уж слишком много. Окончательно Маомао убедилась, что корзины с новыми одеждами предназначены прислужницам, когда увидала, как девы-чиновники прикладывают платья к себе, чтобы узнать, подходящей ли длины подол.

– На-ка, примерь! – поймав Маомао, велела Инхуа.

Она протянула ей простое полотняное верхнее платье и бледно-красную юбку под него. Украшали его светло-желтые просторные рукава довольно шире обычных. Все вместе пошили не из шелка, но из добротного хлопка.

– И зачем оно мне? – недоумевала Маомао.

Как и подобает служанкам, цвет присланных одежд был скромен, но крой совершенно не годился для работы. А какой глубокий вырез оставили на груди! Прежде Маомао ничего подобного не носила, а потому не смогла скрыть своего недовольства.

– Как зачем? В саду устраивают пиршество, надо приодеться!

– Пиршество?

Пользуясь всеобщей добротой и нежеланием утомлять ее работой, Маомао последние дни провела в блаженном неведении. Она лишь время от времени пробовала кушанья и питье на яд, а остальное время посвящала себе: варила отвары, бегала по округе в поисках целебных трав, болтала с Сяолань и пила чай в лекарском кабинете. Господские дела ее мало заботили. И она до того забылась, что порой спрашивала себя: а не слишком ли хорошо мне живется?

Изумившись, сколь несведуща новая прислужница, Инхуа принялась рассказывать о пиршестве, а Маомао, недоуменно склонив голову набок, – слушать.

И она поведала, что сие пиршество устраивают два раза в год в дворцовом саду. Причем, если у государя нет императрицы, место подле него занимают наложницы высшего ранга, в свою очередь окруженные личными прислужницами.

Кстати, о высшем ранге. Во дворце императорских жен госпожа Гёкуё носила титул гуйфэй, что означало «драгоценная наложница», а госпожа Лихуа – сяньфэй, иначе сказать, «талантливая наложница». Помимо них были еще два титула, дэфэй и шуфэй. Все четверо совокупно назывались «почтенными подругами-фэй» и были обязаны сопровождать императора на пиру.

Согласно порядкам, зимнее пиршество традиционно устраивается для дэфэй и шуфэй, но прошлым летом наложницы Гёкуё и Лихуа были на сносях, отчего не смогли присутствовать на празднестве в свою честь. По этой причине на зимнем пиру соберутся сразу четыре наложницы высшего ранга.

– Значит, все четверо? – уточнила Маомао.

– Именно так! Поэтому гляди в оба! Нельзя давать маху! – зло выдала Инхуа и яростно засопела.

Подобное пиршество само по себе – редкая возможность на время выбраться из дворца императорских жен. Кроме того на этом приеме принцессу Линли впервые выведут в свет. Удивительно и то, что государь возжелал присутствия сразу четырех почтенных подруг-фэй. Что ни говори, событий хоть отбавляй.

Теперь Маомао понимала, что ей ничем не отговориться, никак не отпроситься: у наложницы Гёкуё и так маловато прислужниц. Вдобавок на пиршестве будут подавать вино и кушанья, и надобно, чтобы кто-то опробовал их на яд.

«Да и, не ровен час, все перессорятся, и тогда кровь польется рекой…» – справедливо заподозрила Маомао. К сожалению, дурное предчувствие никогда ее не обманывало.

– Знаешь, надо бы твою грудь побольше сделать. Да и бедра попышнее. Что скажешь? – спросила Инхуа.

– Как хотите… – безучастно ответила Маомао.

Полнота считалась добродетелью, а ее тельце иначе как щуплым не назовешь.

Получив позволение, Инхуа потуже затянула Маомао пояс, подогнала длину рукавов и юбки и в довершение издевательств с лукавой ухмылкой выпалила:

– А еще я тебя накрашу как следует! Советую хоть иногда прятать веснушки!

Маомао послала ей вымученную улыбку.

* * *

Госпожа Хун-нян тоже в подробностях объяснила, что собой представляет пиршество в дворцовом саду, и Маомао окончательно впала в уныние.

Прошлое зимнее празднество выпало на весну, и госпоже Хун-нян не посчастливилось прислуживать на нем. Она с тяжким вздохом призналась Маомао:

– А я надеялась отдохнуть. Думала, в этом году не будет. Зря только успокоилась…

Когда Маомао полюбопытствовала, что же такого ужасного приключилось на пиру, старшая прислужница пожаловалась, что служанкам там целый день совершенно нечего делать: куда чаще приходится лишь стоять и смотреть.

На пиру наложницы вместе с личными прислужницами выступают в качестве почетных гостей, им полагается сугубо сопровождать государя. В тот день кроме непосредственно пира с изысканными угощениями проводят парадный смотр войск, показывают всевозможные танцы, читают стихи, играют на эрху, а приглашенные девы не забывают одаривать благосклонными улыбками многочисленных сановников, явившихся выразить свое почтение государю. Увеселения замечательные, да только их устроят в саду, продуваемом всеми ветрами.

Дворцовый сад, как и власть императора, был до того огромен, что уже поражал своей неумеренностью: пока добежишь от него до отхожего места, палочка для благовоний вся выгорит. И если император соизволит сидеть на своем месте, наложницам будет не дозволено встать и отойти для своих дел.

«Не иначе как нужен мочевой пузырь из железа…» – выслушав старшую прислужницу, рассудила Маомао.

Если уж, по словам госпожи Хун-нян, весной бывает столь тяжко, то пиршество зимой – и вовсе нестерпимая мука.

Стараясь сделать свое пребывание на празднестве хоть сколько-нибудь сносным, Маомао пришила к исподнему кармашки, чтобы класть в них разогретую гальку. Кроме того она приготовила кое-что особенное: измельчила имбирь с кожурой мандарина, сварила их в сахаре и фруктовом соке и оставила затвердевать, чтобы получились согревающие леденцы.

Когда Маомао показала то и другое госпоже Хун-нян, та в слезах принялась умолять ее сделать все то же самое на всех, и Маомао охотно согласилась.

Пока дворец императорских жен лихорадочно готовился к пиршеству, к Маомао заглянул лучезарный евнух, явно не обремененный заботами, и его вечно молчаливый слуга: они попросили пришить им такие же кармашки и наварить леденцов. Причем молчаливый слуга смотрел на Маомао до того несчастными глазами, что та сжалилась и помогла им обоим.

Когда же настало время вечерней прогулки, наложница Гёкуё обмолвилась о сообразительности своей служанки перед самим государем, и на следующий день поутру к Маомао явились императорская швея и личный повар, чтобы личная служанка наложницы обучила их своим премудростям. И последнее посещение окончательно убедило Маомао, что их ждет не веселый пир, а мучительное испытание.

Впрочем, маленькие хитрости способны облегчить любые трудности. А все же любопытно, до чего императорский двор погряз в никому не нужных традициях. Никто из подданных (и даже сам государь) не додумался, что можно и отойти от привычного уклада на крошечный шажок – никаких печалей это не сулит.

Все дни приготовлений Маомао провела за шитьем кармашков и готовкой леденцов, и работы оказалось так много, что закончила она только накануне. То и дело к ней наведывалась госпожа Хун-нян и терпеливо вытравливала из ее речи дурные выражения. Намерения ее были самые благие, но в глубине души Маомао страшно досадовала. В отличие от стальных дев-чиновников Нефритового дворца, старшая прислужница прекрасно понимала, какова ее новая подопечная, какого воспитания и происхождения.

Только в ночь перед празднеством Маомао смогла бросить шить и варить леденцы. Выкроив немного времени, она принялась готовить из припасенных трав особое лекарство. Так, на всякий случай.

* * *

– Госпожа Гёкуё, вы неотразимы! – разом вскричали личные прислужницы, и в похвале девушек не было ни капли лести.

«Только любимая наложница императора осмелилась бы на столь броский наряд!» – восхитилась про себя Маомао.

Наложница Гёкуё так и блистала иноземной красотой. Ее алые шелковые одежды, расшитые золотом, отличались чрезвычайно широкими рукавами. Огненные волосы тщательно убрали в два пучка и украсили двумя видными шпильками с крупными цветками. Посередине же прически «расцвела» самая крупная шпилька – «пионовая». Сами волосы держали многочисленные серебряные с шелковыми нитями и нефритовыми подвесками на концах.

Такая пышность ничуть не затмевала природную красоту наложницы Гёкуё, наоборот, подчеркивала ее наилучшим образом. Не зря слуги при дворе болтали, будто бы во всей стране не сыщешь красавицы, кому больше подойдет алый, чем госпоже Гёкуё, и Маомао, глядя на яркие огненные пряди своей властительницы, ничуть не сомневалась, что все сказанное про нее верно. И особенно хороши в этом пламени волос и одежд были холодные нефритовые глаза – они придавали облику госпожи нечто мистическое. А все благодаря «западной» крови, что течет в жилах наложницы Гёкуё.

Чтобы сопровождать свою госпожу на пиру, все девы-чиновники Нефритового дворца надели бледно-розовые юбки, что само по себе выражало безусловную преданность. Облачаться в цвета наложницы, но в более блеклые и скромные, – значит признавать превосходство своей властительницы.

Закончив одеваться, служанки уселись в одной комнате и принялись причесывать друг друга. Воспользовавшись тем, что все собрались в одном месте, наложница Гёкуё достала из своего столика шкатулку с украшениями. Там было все: и ожерелья, и серьги, и нефритовые шпильки.

– Прислужницы мои, дарую вам знаки своего покровительства, дабы те отгоняли от вас назойливых мух, – торжественно проговорила госпожа и принялась украшать своих служанок. Одной в пучок добавила шпильку, другой – продела серьги в мочки, третьей – застегнула ожерелье с драгоценными камнями. Маомао как раз досталось такое.

– Благодарю вас, госпо… Ай! – не успела она договорить, как вдруг ее кто-то схватил.

Как оказалось, то была Инхуа. Просунув руки под мышки Маомао, она стиснула ее в мертвой хватке, не давая пошевелиться.

– Так, пора тебя накрасить! – с ухмылкой на лице объявила госпожа Хун-нян.

Она держала кисточку для лица и была взволнована как никогда. Впрочем, Маомао могло и померещиться. Она совсем запамятовала, что все эти дни девы-чиновники Нефритового дворца только и грезили тем, как ее накрасят. Кроме старшей прислужницы к Маомао уже подбирались две другие девы: одна держала румяна, уложенные в раковину моллюска, другая – две кисточки потоньше.

– Хо-хо-хо! Желаю тебе стать самим очарованием! – залилась звонким, что колокольчик, смехом еще одна сообщница.

Как оказалось, наложница Гёкуё и не думает мешать своим ретивым прислужницам. Пока они окружали оцепеневшую от ужаса Маомао, госпожа с любопытством наблюдала за развитием событий.

– Сперва очистим кожу лица, а потом нанесем душистые масла, – приговаривала одна из них, пока подбиралась к Маомао близко-близко. Наконец служанка накинулась на несчастную и принялась яростно тереть той лицо влажной тканью.

– Ой… – вдруг разом воскликнули девы-чиновники и, не стерпев, ахнули. И до того громко, что их вскрик подхватило эхо и разнесло по комнате.

«Ну вот, попалась», – раздраженно и несколько устало подумала Маомао, закатывая глаза.

Тем временем прислужницы Нефритового дворца все не могли поверить в увиденное: они глядели то на ткань, которой терли Маомао, то на нее саму, то снова на ткань, то на нее саму…

Будет не лишним упомянуть, что Маомао никогда не избегала краситься. Неприязни к белилам и краске для лица она не испытывала и была чрезвычайно умела в этом деле. Сказать больше – преуспела в нем как никто. Служанки ахнули как раз потому, что обнаружили: Маомао уже накрашена, ведь на смоченной ткани остались характерные коричневатые разводы от пигмента.

Отгадка была проста: обманчиво не накрашенное лицо с веснушками на самом деле было крашеным. И пятнышки на носу и щеках умело нарисовали.