Он не лгал.

...съест меньше всех...

Сейчас это были она и носатый повар.

Верхушка песочных часов была почти пуста.

Бьорн что-то бормотал по-норвежски, явно недовольный, все еще скребя языком по зубам.

Азиат проглатывал второй кусок хлеба с дерьмом.

К черту!

Она схватила огромную буханку-сэндвич, слоеную лазанью с дерьмом, и отломила кусок корки.

Ей удалось оторвать кусок длиной и шириной с палец.

По нему было размазано лишь немного дерьма – жирные капли, по консистенции напоминающие арахисовое масло.

Прямо как любимое блюдо Kороля, в конце концов... Лили закрыла глаза.

Не давая себе времени подумать об этом или почувствовать вкус, она скатала его в шарик и сунула в рот, одновременно тяжело сглатывая, так что он едва успел коснуться ее языка.

Ее грозные внутренности чуть не предали ее. Мозг уже предупредил их о том, что она делает, и желудок, который оплачивал ее счета, увеличиваясь в размерах, чтобы вместить титанические порции еды, которые она в него запихивала, был на волосок от того, чтобы сказать ей НЕТ! и вывернуть себя наизнанку во взрыве желчи... но не сделал этого.

Лили готова была поклясться, что почувствовала, как крошечный шарик измазанной дерьмом хлебной корки упал в желудочную кислоту.

...как дерьмо, упавшее в воду в унитазе. Бульк!

Холодные брызги прямо в твой анус!

От этой мысли она чуть не взорвалась.

Ее живот забурлил, а рот наполнился кислой слюной.

Она сглотнула, сжала кулаки и приказала себе не извергаться.

- Твое время вышло!

Голос Ученика был холоден, как пустая гробница.

- Что? Нет-нет-нет, вы не можете, пожалуйста, я...

Лили открыла глаза вовремя, чтобы увидеть, как Лиланду перерезают горло опасной бритвой, его последняя мольба превращается во вздох и бульканье, когда кровь покидает горло и стекает по шее.

Норвежец пронзительно закричал, огромный мужчина завизжал, как девятилетняя девочка, открыв рот в идеально круглую "О".

Его губы были покрыты изжеванными кусочками хлеба и дерьма.

- Нет! - закричала Лили.

Пальцы Ученика вцепились глубоко в серебристые волосы шеф-повара, держа его в крепкой хватке, оттягивая голову назад, пока резал горло, чтобы расширить рану.

Глаза Лиланда дико заплясали, он смотрел во все стороны и в никуда, а его связанные руки поднялись к шее и неуклюже схватились за бритву.

Ученик развернул бритву и провел лезвием по тыльной стороне рук Лиланда, пронзая их до самых сухожилий, превращая пальцы в бесполезных марионеток с перерезанными ниточками.

Лиланд повалился вперед, когда удерживающая рука отпустила его волосы, и его руки бесполезно захлопали по шее. Неработающие пальцы размазывали кровь повсюду, словно ребенок с поврежденным мозгом, рисующий пальцами.

Бьорн все еще кричал, когда шеф-повар наконец затих, но он не мог кричать вечно, и, в конце концов, его страдания перешли в приступ кашля с красным лицом.

- Лиланд Феррис отправился на вечный суд! - сказал Ученик Искариота, глядя в камеру. - Сейчас он идет готовить место для меня... Настало время для второго блюда.

Его помощники вернулись в комнату, словно безмолвно вызванные.

Хотя было очевидно, что они просто наблюдают через камеры и работают в соответствии со сценарием. Двое из них унесли недоеденные ужасные блюда, в то время как другая пара принесла гораздо большее накрытое блюдо и поставила его в центре стола.

Лили увидела, как ее лицо отражается в металлическом колпаке, скрывающем следующее блюдо. Глядя на искаженное на куполообразной поверхности отражение, она едва узнала себя. Ее волосы были растрепаны, белокурые локоны превратились в безумное гнездо, из-под которого выглядывала изможденная, красноглазая карга.

- Еще раз, - cказал Ученик. - Ваш грех станет вашим спасением. Времени нет, испытание закончится, когда чаша опустеет, и тот, кто съест меньше всех, умрет. Пусть Дьявол заберет самого слабого.

И для норвежца он повторил свои слова на норвежском языке.

Бьорн перестал хныкать, чтобы что-то пробормотать.

Лили не знала этого языка, но каким-то образом уловила смысл сказанного.

Он хотел свою мамочку.

Ученик проигнорировал эту просьбу, он взялся за ручку на верхней части крышки и поднял ее, чтобы открыть второе блюдо.

Глубокая керамическая чаша с крутыми боками, полная.

Крутые бока и гладкая поверхность должны были предотвратить вытекание содержимого.

Лили никогда не задумывалась на тему духовности. Как и большинство людей, она смутно представляла, что в жизни должно быть "нечто большее", чем просто земное существование, и на похоронах бабушки утешалась мыслью, что бабушка Джонс "смотрит на нее с небес". Но ее теология не шла дальше... пока она не увидела, что ей придется съесть, чтобы выжить.

Когда она увидела массу живых существ, корчащихся друг над другом, отчаянно пытающихся выбраться из заточения, она почувствовала, как часть ее души увяла.

В поле зрения появилась рука.

Парень-азиат протянул руку через стол.

Его пальцы метнулись вниз, погрузились в извивающуюся массу хомяков и схватили одного из них.

Лили смотрела, не в силах отвести взгляд.

Бьорн выглядел растерянным.

Азиат с монашеской стрижкой и родинкой возле носа широко открыл рот, обнажив полный рот крошащихся, покрытых табачными пятнами зубов и засунул туда целого грызуна.

Хомяк был белым, с полоской более темного коричневого меха на шее, словно маленький воротничок. Он с трудом пытался встать на лапки, неловко приземлившись на язык азиата и моляры, расположенные с правой стороны его рта, и наполовину повернулся к Лили. Один маленький черный глаз смотрел прямо на нее, когда раздался хруст.

Кто-то вскрикнул. Это была она.

Ее вопль ужаса не заглушил ни хруст сломанного позвоночника хомяка, ни влажный шум, который издавали его легкие, когда лопались как пузырьки пузырчатой пленки.

На губы азиата брызнула кровь.

Он скорчил гримасу, перекатывая животное во рту, чтобы лучше расположить его для следующего укуса. Это было лицо человека, который откусил слишком большой кусок чего-то, что нужно долго жевать, прежде чем проглотить.

Даже приглушенные его губами, смазанными кровью, щелкающие и хлюпающие звуки ломающихся костей и лопающейся пушистой кожи были слишком громкими.

Внутренности Лили замерли.

А вот у Бьорна – нет. Его вырвало, и желчь, пережеванный хлеб и дерьмо забрызгали его девчачьи сиськи и огромный белый живот.

Азиат уже жевал быстрее, разбив грызуна на более удобоваримые маленькие кусочки.

Он немного сглотнул.

И, даже не доев первую порцию, он потянулся за второй.

Кто съест меньше всех... Если двое или трое из вас съедят меньше всех...

Лили вспомнился момент из раннего детства: мама пытается уговорить ее попробовать брюссельскую капусту, воскресный жареный ужин, зеленый шарик на зубцах вилки, который упрямо болтался перед ее закрытым ртом.

А что говорила мама?

Только один, просто съешь один кусочек, это все, о чем я прошу. Ну же, Лили, не будь такой дрянью, это тебя не убьет! Только один, а потом можешь съесть десерт!

Только один. Как и в случае с бутербродом с дерьмом, ей достаточно было откусить лишь символический кусочек, и она съела больше, чем тот, кто не съел ни одного...

Парень-азиат схватил второго хомячка, маленького серебристого, заключив его в клетку из пальцев.

Лили наблюдала, как ее собственная рука протянулась и нависла над остальными существами, которые ползали друг по другу, кувыркаясь и пытаясь вскарабкаться по скользким стенкам миски.

...А что касается кочанчиков, которые ты ненавидела в детстве, то сейчас ты не можешь насытиться ими, не так ли? Ты можешь жрать этих ублюдков до тех пор, пока рак на горе не свистнет!

Она ничего не могла с собой поделать. Мысль возникла из ниоткуда, яркий и веселый голос с таким абсурдным сообщением, что она не смогла остановить смех, вырвавшийся из нее, смех, в котором сквозила истерика.

Ее пальцы сомкнулись, словно клетка, вокруг крошечного хомячка с золотистым мехом.

Он укусил ее за нижнюю часть большого пальца.

Она едва почувствовала это.

Только один, а потом можешь съесть свой десерт!

Словно закрывая рот рукой, чтобы заткнуть вырывавшийся из него гогот, она засунула крошечного зверька между губами и не стала сразу его есть.

Она дала себе время подумать, прежде чем раздавить его зубами, и сказать себе, что это всего лишь большая улитка, что она на соревновании во французском ресторане. Хруст – это раковина, а не кости, а горячая жидкость и странная мякоть, которая вытекала из нее, была просто чесночным маслом и резиновой мякотью эскарго, а не горячей кровью и внутренними органами.

Ни костей, ни крови, ни крошечных глаз, выскочивших из расколотого черепа, ни крошечной печени, ни извивающихся кишок, вывалившихся из ануса, ни текстуры мокрого меха, трущегося о ее язык, ни привкуса меди...

Она сглотнула.

Она недостаточно прожевала.

Ее горло привыкло к тому, что пища проникает в него так, что рвотный рефлекс почти исчез, но ничто не могло подготовить его к пучку маленьких грустных сломанных конечностей и лопнувших мышц, которые еще не совсем умерли и слабо касались ее пищевода, сползая в горячую темноту.

В течение нескольких секунд, которым, казалось, не будет конца, сознание Лили балансировало на грани.

На каждом дюйме пути вниз она чувствовала это.

Дергается.

В ее животе.

Бульк!

В желудочную кислоту рядом с растворяющимся шариком хлеба и дерьма.

* * *

Лили вернулась к реальности, словно услышав эхо после взрыва или почувствовав, как возвращается чувствительность в конечность, которая слишком долго была сведена судорогой. Странное покалывание булавок и иголок, когда кровь приливает обратно. Наступило онемение, а затем мир вполз обратно.

Она только что съела живого хомяка.

И, судя по всему, она была не единственной.

Бьорн по умственному развитию был как ребенок, но он не был лишен инстинкта выживания.

Он впихнул двоих себе в рот и всхлипывал, даже когда жевал их с набитым ртом, превращая в визжащую мульчу.

Азиат изменил тактику – он держал по одному хомяку в каждой руке и милосердно откусывал им головы, а затем вгрызался в их мягкие животы.

Только один...

Одного было уже недостаточно. 

А миска была почти наполовину пуста. Теперь в ней ползало около дюжины серых, коричневых и рыжих маленьких пушистых существ, которых покупают в качестве первого питомца. Чтобы кормить семечками и смотреть, как они бегают в колесе...

У Лили был хомяк, пока одна из папиных собак не сбила клетку с комода и не съела его.

Она забыла об этом. Ее хомячка звали Ириска. У собаки не было имени, так как отец использовал их для боев, а не как домашних животных.

Ученик наблюдал за ней, его глаза за маской сверкали, а бритва, зажатая в одном кулаке, торчала из изгиба его сложенных рук.

Мозг Лили сообщил ей несколько простых фактов на доступном языке, а затем задал вопрос....

Правила были таковы: кто съест меньше всех, тот проиграл.

Когда миска опустеет, это конец. Если ты не съешь больше, тебе перережут горло.

Так что.

Сделай это.

Ты. Хочешь. УМЕРЕТЬ?

Ее ответом было взять по хомяку в каждую руку и затолкать каждого головой вперед между скрежещущими зубами.

Они больше не были невинными существами, умирающими от боли и ужаса, только еда, только очередное испытание.

Из их мордочек вырывались мозги, попадая на ее язык.

Она откинула голову назад, сглотнула и сказала себе, что ест сырые яйца – осколки черепа были скорлупой, мозги – желтками; она держала маленькие безголовые тела по одному над разинутым ртом и раздавливала их, выдавливая мясистые внутренности. Крошечные органы, сердца, легкие и почки, похожие на печеные бобы, проваливались в пищеварительную систему, прежде чем она запихивала пустые, хрустящие костями мешки с мышцами и мехом в рот, дважды пережевывала и глотала.

Умение быстро набивать и глотать было жизненно важной частью победы в тех соревнованиях на скоростное поедание пищи, которые имели ограничение по времени.

Она могла бы практически проглотить лошадь.

Она рыгнула, а затем потянулась за другой парой испуганных грызунов.

Азиат уже был на очереди. Бьорн боролся, запихивая их в рот задницей вперед, а передние концы бешено пытались выбраться, их крошечные коготки рвали его губы.

Он пытался просунуть их внутрь пальцами, но обезумевшие от боли зверьки продолжали кусать его.

Лили поймала еще одного хомяка. Когда в миске их стало меньше, схватить одного стало сложнее.

В порыве вдохновения она разбила его череп о край стола и почувствовала, как хрустнул позвоночник.

Его маленькая голова покачивалась вперед-назад на сломанной шее – он был мертв.

Она перекусила его пополам, ее зубы пронзили ребра – ощущение было одновременно мягким и хрустящим, как будто откусываешь от сэндвича с беконом, мясо которого готовилось слишком долго и стало хрустящим.

Ей в рот хлынули кишки... НЕТ! Консервированные спагетти!

Она позволила своему воображению увести ее, позволила своему разуму обмануть ее живот. Мягкие перепонки, наполненные мясной массой, были равиоли, а хрустящие кусочки, смешанные с ними, были лапшой быстрого приготовления, которая была недоварена, а эта мохнатая кожица была просто кожицей от персиков...

Лили отключилась и очнулась только тогда, когда ее рука схватила пустоту.

Чаша была пуста.

Ошеломленная, она не понимала, почему мужчина с большими губами трясет бородой... пока Ученик не провел бритвой по огромному горлу Бьорна и не сделал ему большое красное ожерелье.