Норвежец умирал медленно. Лезвие не смогло глубоко вонзиться в жир, на котором, казалось, покоилась его голова, как на подушке, и уж точно не настолько глубоко, чтобы перерезать артерию. Кровь стекала перьевыми веерами по его сиськам, стекала по обеим сторонам огромного живота. Он задыхался и булькал, а его руки похлопывали вокруг пореза, как будто могли остановить поток.

Хуже всего было то, что он смотрел на Лили умоляющими и одновременно полными ужасного понимания глазами.

Помогите мне. Пожалуйста.

Мне страшно.

Я вижу тьму.

- Бьорн Янсон отправляется на свой вечный суд, - cказал Ученик Искариота, когда жизнь начала угасать в глазах мужчины-ребенка. - Теперь он идет готовить место для меня... Настало время последнего этапа!

На этот раз вошел только один из Четырех.

Это был тот, на маске которого было написано слово "СЛАВА". В руках у него был ящик с инструментами.

Это был дешевый черный пластмассовый ящик, в котором хранились те немногочисленные мелочи, которые были у любого домохозяина для выполнения мелких работ по дому. Обычно он хранился на верхушке холодильника или был засунут за сапоги-веллингтоны в шкафу под лестницей. Но даже несмотря на это, Ученик поднял пустую миску со стола и с каким-то благоговением поставил ящик на место.

Лили все еще была очарована Бьорном. Она смотрела в его глаза, когда он умирал.

Она видела, как тайна жизни угасает, как пламя, которое уже никогда не разгорится вновь.

После того, как Слава поставилa ящик с инструментами, он или она быстро подошел к Ученику и прошептал ему что-то на ухо.

- Правда? - cпросил тот. - Опять? Ради всего...

Он повернулся к одной из камер и провел пальцем по горлу: режь!

Затем он снова повернулся к оставшейся в живых паре.

- Приношу свои извинения, небольшая техническая неполадка, которую я должен устранить, просто поболтайте между собой, и мы вернемся к действию через две секунды!

Сказав это, он повернулся и вышел из комнаты. Слава последовалa за ним.

Лили наблюдала за происходящим в каком-то оцепенелом замешательстве. В ее мозгу словно перегорело несколько важных предохранителей, и она понятия не имела, что должна чувствовать или думать, кроме накатывающего чувства тошноты, вызванного теплым, сырым мясом в животе и вкусом крови во рту.

Она повернула голову и посмотрела на парня-азиата.

- Привет, - cказала она.

Его глаза были закрыты, а на губах все еще играла полуулыбка.

- Меня зовут Лили, - cказала она. – Во время всего этого волнения, я думаю, нас не представили друг другу.

Какая-то часть ее психики была отстранена от того, что она говорила и делала, как когда ты пьян, а какое-то крошечное трезвое ядро смотрит и удивляется, почему ты выставляешь себя таким уродом, совершенно бессильное вмешаться. Эта отстраненная часть ее психики задавалась вопросом, почему она говорит так чопорно и корректно, как будто пьет чай с королевой.

Во время всего этого волнения, я думаю, нас не представили...? Я серьезно это сказала?

Азиат открыл глаза и посмотрел на нее, его улыбка была оправлена кровью, которая сочилась по его подбородку.

- Я - Ким Бу Чжун, - cказал он мягким, приятным голосом с американским акцентом.

- Что-то я не припоминаю вас в каком-либо профессиональном амплуа, - cказала Лили.

Почему я все еще говорю, как шикарная дрянь? Это реакция на посттравматический стресс или что-то в этом роде?

- Может быть, вы профессиональный обжора, как я и Бьорн, или шеф-повар, как Лиланд?

Ким Бу Чжун пожал плечами.

- Я - писатель, - cказал он ей. - Я подозреваю, что меня привезли сюда из-за книги, которая сделала меня знаменитым.

Лили кивнула, как будто это имело смысл.

Он продолжил.

- Книга была мемуарами о моем дезертирстве из Северной Кореи, - cказал он. - Каждая ужасная деталь вошла в книгу. Я вырос в голоде. Когда не было урожая, мы съели всех животных. Когда не осталось ни буйволов, ни свиней, мы ели своих домашних кошек, крыс и тараканов, чтобы выжить, и набивали свои животы травой и землей, когда голод доводил нас до этого. Я говорил себе: Я переживу это. B юности я заключил договор со своим двоюродным братом, что покину родину любой ценой. Ценой стала его жизнь. Прежде чем китайские власти нашли меня на своей стороне границы, я съел большую часть его тела. Я говорил себе: Я переживу это.

- О... - сказала Лили. Она обдумала эту информацию. - Ну, я полагаю, что твое присутствие здесь имеет смысл.

Дверь распахнулась, и вернулся Ученик Искариота.

- Итак, мы снова готовы к работе! - oбъявил он громко. Он сделал паузу. - Вот черт, мы оставили инструменты на столе! - cказал он. - Блядь, какой же я идиот! Ты могла бы использовать их, чтобы разрезать свои путы и сбежать!

Лили посмотрела на него.

Затем посмотрела на ящик с инструментами.

Он был оставлен прямо там, в пределах досягаемости... но ни ей, ни Ким Бу Чжуну не пришло в голову проверить его...

И вот теперь безумец с бритвой вернулся, а третье и последнее блюдо вот-вот будет подано.

Она могла бы закричать, если бы вместо этого не начала смеяться.

Лили смеялась, смеялась и смеялась.

В какой-то момент во время ее истерики Ученик произнес последние инструкции, сообщая зрителям, которые вскоре будут наблюдать за происходящим, о том, что должны сделать эти двое.

И хотя она слышала слова совершенно отчетливо сквозь шум собственного пустого смеха, сначала она не могла придать им никакого значения: что-то о преломлении хлеба, вина, плоти и крови... и тот, кто придет последним, будет первым...

Это было просто. Слишком. Смешно.

То, что он сказал, и то, что он имел в виду, сошлось только тогда, когда ее смех стих, а Ким Бу Чжун достал из ящика с инструментами секатор.

Он смотрел прямо на Лили.

- Я переживу это, - cказал он ей.

Секатор был похож на ножницы и предназначался для подрезки растений, для обрезки мелких веток на деревьях и кустах. Открытые челюсти толстых изогнутых лезвий обхватили мизинец левой руки Кима, чуть выше костяшки. Затем он сжал рукоятки и с влажным хрустом отрезал его.

Палец упал на стол и слегка изогнулся, когда лег на бок, словно маня Лили подойти ближе.

Ким выругался на своем языке и уронил секатор, высоко подняв изуродованную руку и размахивая ею взад-вперед, словно ее ужалила оса. Вокруг разлетались капли крови, а обрубок кровоточил.

Часть капель попала на голую грудь Лили. Тепло и липкость напомнили ей о единственном парне, которому она позволила кончить на свои сиськи.

Это было воспоминание, которое она до сих пор подавляла. Как и воспоминание о ее хомяке.

На самом деле, отец купил ей этого хомячка в качестве небольшого подарка, верно?

В качестве благодарности и молчания.

Она вернулась к своей нынешней ситуации, когда Ким с грохотом положил секатор на стол.

Кровоточащая левая рука была поднята высоко в воздух, а дрожащей правой он поднял мизинец.

Затем, после небольшой паузы, он сунул его в рот.

Слова, которые Ученик произносил, пока она смеялась, внезапно обрели смысл, отсроченная реакция, как раскат грома после вспышки молнии.

Третье блюдо – их собственные тела!

...и тот, кто съест меньше всех, проиграет.

Даже учитывая весь ужас прошлых испытаний, когда их заставляли есть дерьмо и живых животных, и даже видя, как Ким жует хрящеватое мясо собственного пальца, Лили не могла в это поверить.

- Вы хотите, чтобы мы сами себя съели? - cпросила она.

Ученик наклонился вперед и заговорил негромко, чтобы не услышали микрофоны.

- О, хорошо. Похоже, что ты меня не слышала, так как смеялась, пока я объяснял! Ага! Не стесняйся использовать все, что есть в коробке, чтобы помочь себе, но как только кто-то из вас перестанет есть свои собственные кусочки, я перережу вам горло! - oн хихикнул.

- Кто меньше всех съест, тот проиграл! Так что, как там говорится? Съешь свое сердце!

Лили собиралась сказать ему, чтобы он отвалил. Она собиралась сказать ему, что не сделает этого никогда, никогда.

Но за столом было еще двое с мертвыми, как стекло, глазами, которые проиграли первыми.

Лиланд и Бьорн смотрели в вечность и говорили красноречиво, не проронив ни слова.

Ким перебирал кость между зубами, счищая сырое мясо и отпечатки собственных пальцев, по мере того как она выходила из его рта, и ел ее так, словно это было ребрышко барбекю.

- В наш век вам могут сделать удивительные протезы для ваших конечностей. Не так ли?

Лили потянулась к ящику с инструментами и пододвинула его, высыпав содержимое на стол.

Выбор был невелик, и все инструменты были подержанными.

Когтистый молоток с зажатым между зубьями сухим куском кожи – кожи со светлыми волосками.

Ножовка с красно-коричневыми кусками, прилипшими между зубьями.

Нож для разрезания ковров, покрытый кровавыми отпечатками пальцев.

Похоже, Ким взял самый эффективный инструмент. Лили схватила нож.

Она держала его перед собой.

Острие все еще было острым. Ее охватила нерешительность.

Что отрезать?

Что отрезать?

Что отрезать и съесть?

Пальцы!

Она положила левую руку на стол, раздвинув пальцы, словно собираясь сыграть в "филе из пяти пальцев"... только она не будет пытаться промахнуться, не так ли?

Сделай это быстро.

Она воткнула острие ножа в пространство между мизинцем и безымянным пальцем.

В этом был смысл. Мизинец был бесполезен. Возможно, именно поэтому Ким выбрал его первым.

Она не оставила себе времени на раздумья, просто резко и быстро отвела нож назад.

Нож вонзился в кожу, плоть и застрял в кости.

Боль была ужасной.

Она попыталась протянуть лезвие, но оно не было предназначено для резки чего-то более твердого, чем ковер.

Она выдернула лезвие со скрежетом и скрипом, в порезе виднелась зазубренная кость, а затем рану заполнила кровь и скрыла ее.

Она инстинктивно зажала рот рукой.

В руке пульсировала боль, как болезненное сердцебиение, как будто перекачиваемая кровь была кислотой.

Она заскулила, издав звериный звук, и почувствовала, что на глаза навернулись слезы.

Глаза Лили округлились и остановились на парне-азиате, которого звали... Его имя вылетело у нее из головы, боль мешала думать. И все же, хотя он, должно быть, чувствовал себя наравне с ней с его изуродованной рукой, поднятой перед ним. Все его предплечье было обвито лентами текущей крови, которая стекала с его локтя на стол... он готовился отрезать еще один палец.

Рука, державшая секатор, дрожала так сильно, что ему было трудно выровнять открытые лезвия.

Его глаза были выпучены, а со лба стекал пот.

Он облизывал окровавленные губы.

Лили почувствовала, как что-то тонкое и холодное коснулось ее горла.

- Твоя кровь не в счет, - произнес Ученик - Сколько бы ты ни выпила. Ешь свое тело или умри.

Лили почувствовала, как кожа по обе стороны от острия бритвы поднялась, а потом разошлась, когда он надавил еще на унцию.

Ее рука уже была во рту. Зубы были практически в порезе. Она сдвинула их вниз, пока ее резцы не оказались в ране. Она сжала зубы так сильно, как только могла.

Жареный цыпленок в конце вечера... Когда ты, пошатываясь, идешь из паба, и, чтобы перекусить, заходишь в куриную лавку и заказываешь коробку с крылышками, которые несколько часов пролежали под тепловой лампой и высохли. Ты пьяна и голодна, ты вгрызаешься в них зубами, рассекая сочную плоть, хрящи и кости. Это был образ, в который ее мозг пытался облечь весь этот ужас. Хруст и треск, когда она отгрызала собственный палец от руки. Когда ее рот наполнился, а агония стала слишком сильной чтобы сдерживать ее, она истошно закричала и рванула голову набок, как собака, разрывая мышцы, кожу и связки, и костяшка ее мизинца выскочила из боковой части руки.

Она даже не заметила, как Ученик убрал край бритвы от ее горла.

Я выживу!

Сидящий рядом Ким щелкал лезвием секатора, но его рука была настолько неустойчива, что ему удалось лишь перерезать безымянный палец пополам, чуть выше второго сустава. Он вскрикнул от боли и выронил инструмент.

Лили откинула голову назад.

Это был высший прием в поедании пищи – создать абсолютно прямой путь от рта до кишок, представить, что ты утка, которая ест, откинув голову назад и позволяя пище скользить вниз...

Лили не думала об этом. Она не представляла, как ее собственный палец скользит по горлу, потому что это было бы слишком похоже на мысль о том, что она засовывает палец в глотку, чтобы вызвать рвоту. Ее рвотный рефлекс дрогнул, когда она почувствовала, как ноготь царапает стенки пищевода по пути вниз, но она боролась с ним и победила, сказав себе, что это просто большая креветка темпура, а царапающее ощущение – это хвост, который она не оторвала.

Она задыхалась, по ее подбородку стекала кровь из обоих уголков рта, Лили подняла голову и закричала:

- Черт-черт-черт!

Ее рука горела, как будто она окунула ее в масло и подожгла. Она держала ее перед собой и видела, как спазматически дергаются оставшиеся пальцы, ошеломленные тем, что их брат отсутствует, а рядом с ними осталась лишь сырая дыра, сочащаяся густой кровью.

Ким, сидящий напротив нее, держал руку точно так же, как и она, словно для сравнения.

И Лили сравнила.

Он отрубил полтора, - подумала она сквозь дымку боли, когда Ким дрожащими пальцами правой руки достал ампутированную часть безымянного пальца. - Он лишь немного опережает меня, но уже потерял чертову уйму крови.

Под его все еще покрытым кровью локтем образовалась большая лужа.

Азиат засунул фрагмент себя в рот и попытался его разжевать.