Мне не нужно больше отрезать. Больше никаких пальцев. Что-то другое, что-то бесполезное...
- Ты не ешь... - пробормотал голос у нее над ухом.
Лили взмахнула ножом.
Она промахнулась мимо лица Ученика в маске, но услышала, как лезвие рассекло воздух прямо в том месте, где она нанесла удар.
Он не выглядел взволнованным, когда оказался в поле ее зрения, его маска была наклонена на одну сторону в любопытстве.
Ухо как у того парня-гота, который нарисовал дерьмовую картину с подсолнухами.
Этот голос был у нее в голове. Бритва перережет ей горло, или...
Она поднесла нож для резки ковров к лицу, уперлась лезвием в небольшой изгиб между мочкой уха и линией челюсти и резанула вверх так сильно и быстро, как только могла, не давая себе времени подумать.
Сначала она подумала, что оно похоже на зародыш – ее ухо, когда оно упало на стол. Оно было маленьким, розовым, окровавленным и выглядело свернувшимся.
Ей пришлось опустить нож, чтобы поднять его, так как ее раненая рука отказывалась сотрудничать, как будто знала, что ее предали.
Самым странным было то, что она увидела в нем свою сережку.
Много лет назад ее бабушка выиграла четыре номера в лото и взяла свою единственную внучку в парижский Диснейленд.
Серьги, которые Лили носила каждый день, были напоминанием об этой поездке, единственном случае, когда она действительно была счастлива, один раз за все свое детство.
В голове плода была пробита золотая сережка в форме Микки Мауса.
Она не могла снять ее, ей нужны были обе руки, чтобы снять зажим с застежки.
Ким наблюдал за происходящим и сменил тактику.
- Я выживу, - cказал он ей.
Используя секатор, он отрезал себе левое ухо, ругаясь по-корейски каждый раз, когда острые лезвия прорезали его со странным влажным хрустящим звуком, подобным тому, который раздается в голове, когда кусаешь сельдерей. Он не носил ни сережек, ни драгоценных украшений, хранящих память о любимом дедушке или бабушке, и засунул отрезанное ухо в рот, словно это был кусок сырого бекона.
Ученик наблюдал за ней, лениво открывая и закрывая перерезанное горло ее соседа.
Лили зажала серьгу между большим и указательным пальцами, используя их как крошечную ручку, и вгрызлась в кожу и хрящ, которые когда-то росли из боковой части ее головы. Она дергала его, как собака, крепко держась за шпильку с Микки-Маусом, двигая ее вперед-назад, желая, чтобы мочка уха разошлась.
Какая-то ее часть задавалась вопросом, почему она так отчаянно пытается сохранить серьгу, когда на кону стоит ее жизнь.
Лили не обращала на это внимание, и сережка вырвалась.
Она положила ее на стол рядом с ножом и сосредоточилась на жесткой, хрустящей плоти между зубами.
Бекон, очень дерьмовый бекон, из тех паршивых жирных обрезков, которыми отец кормил своих собак. С толстой кожурой, кожурой, которую ты жуешь, жуешь и жуешь, пока она не станет достаточно мягкой, чтобы ее можно было проглотить, и даже тогда она застревает в горле.
Отец кормил меня тем же дерьмом, что и собак, а приличные кусочки оставлял себе: "Достаточно хорошо для них – достаточно хорошо и для тебя, и тебе, в сущности, наплевать на то, что ты лопаешь, лишь бы этого было много..."
Кожура, толстая резиновая свиная кожа, которая все еще была прикреплена к почти неузнаваемым обрезкам, которые мама жарила в маргарине, пока они не становились хрустящими снаружи, но все еще жесткими, как резина, внутри.
Только это было сырым.
Только теперь она ела часть собственного лица.
Кровь, стекающая по бокам головы, была похожа на слезы, а потом по щекам Лили потекли настоящие слезы.
Она жевала и жевала.
Ким уже отрезал себе второе ухо, его ругательства становились все громче, а кровь стекала вниз вдоль линии челюсти, создавая багровые бакенбарды.
Она сглотнула.
И чуть не подавилась.
Разжеванное ухо застряло у нее в горле. Она не успела его разжевать, и комок кожи и хрящей застрял чуть ниже в пищеводе.
Кашляя, она глотала и глотала, но не хватало смазки. На соревнованиях всегда под рукой был стакан воды, чтобы помочь пище пройти, но Ученик не предоставил ничего подобного.
На столе скопилась лужица крови.
Зажав как могла раненую руку, она держала ее чуть ниже края стола, а другой рукой смахнула на ладонь как можно больше липкой красной жидкости, затем зачерпнула ее в рот и проглотила.
Меньше, чем рюмка, но этого было достаточно.
Смазанный ее собственной кровью, разжеванный хрящ, который был ее ухом, проделал свой путь вниз.
Лили с силой вдохнула воздух.
Ее глаза были затуманены слезами, а из ноздрей свободно текли сопли. Она вытерла глаза и рот, морщась от боли. Когда ее левая рука дернулась и когда она наконец смогла снова видеть, то увидела, как Ким проглотил свое второе ухо.
Он грустно улыбнулся ей.
- Я выживу, - cказал он ей хриплым голосом.
Она не могла этого сделать.
Она не могла победить его.
- Ты, конечно, еще не наелась, ты, чья жадность до сих пор не знала границ? - спросил Ученик своим замогильным голосом. А затем гораздо тише, наклонившись, сказал: - Давай, продолжай есть, это все золото!
- Я не могу! - всхлипнула Лили. - Это больно!
- Правда? Ну что ж, жаль, наверно, - cказал он. Он развернул бритву, вытирая кровь рукавом своей рясы, и наклонил лезвие вперед и назад, поймав им свет. - Ты знаешь, что такое "колумбийский галстук"? Это когда кому-то перерезают горло, а потом проникают в рану и тянут через нее язык вниз. Ты сможешь облизать свои собственные сиськи!
Он посмотрел вниз на ее обнаженное тело.
- Вообще-то у тебя довольно большие сиськи, наверно, ты можешь сосать свои соски, а?
В ее голове промелькнуло воспоминание.
Это был тот день, когда ее отец кончил ей на грудь. Ей было сколько? Двенадцать, тринадцать?
После того, как он вылил, казалось, целую пинту липкой, дурно пахнущей белой жижи на уже ставшие большими бутоны ее груди, он рассмеялся.
Давай! Ты никогда не отказываешься от вкуснятины, не так ли? Почему бы тебе не поесть моей человеческой каши? Ты просто съешь своих братьев и сестер!
И в стыде, в смятении и в обиде она так и сделала, прижимаясь к каждой груди и наклоняя голову, чтобы слизать соленую мокроту, которая вытекла из огромного фиолетового члена ее папы...
Невозможно просто выразить то, что нахлынуло на Лили в те мгновения, когда на нее навалился ужас, прошлая и настоящая боль смешались, как бензин и парафин, свертываясь, воспламеняясь, поглощая. В ней пылали ненависть, ярость и страдания и в то же время рождалось нечто столь же холодное, как если бы ее сердце было печью, а мозг – арктической пустошью.
Она не собиралась умирать. Не сейчас. Не сейчас.
Не раньше, чем...
Она имела легкий доступ к такому количеству плоти, что ее соперник не мог и надеяться перебить ее.
Обе руки, одна из которых визжала от боли, схватили ее правую грудь и подняли тяжелый груз вверх, в то время как ее рот опустился на нее и она закричала. Пока внезапно этот крик не оборвался, когда она вгрызлась в свое тело и ее рот наполнился кожей, жиром, молочной тканью и кровью.
Она оторвала от себя полный рот плоти, и в ее груди взорвалась бомба агонии, как будто в нее выстрелили в упор.
Скрежеща челюстями, едва успевая сжимать то, что пыталась пережевать, она смотрела на Ким Бу Чжуна глазами, полными безумия.
А он не собирался сдаваться.
Секатор отсекал нос от его лица с жутким хрустом, в то время как оставшиеся пальцы другой руки вцепились в его левый глаз и начали вырывать глазное яблоко из глазницы, крича и вопя.
- Я выживу! Я выживу! Я ВЫЖИВУ! Я ВЫЖИВУ!
Лили закричала ему в ответ беззвучным воем, все здравомыслие улетучилось.
А потом они оба были слишком заняты едой, глотки были заняты своим главным предназначением – глотать топливо, и единственными звуками в комнате были влажные звуки и случайные стоны агонии.
ЛИЛИ ВЫИГРАЛА.
Она носила бюстгальтеры с чашечкой G, и она просто больше ела.
Но надо отдать должное азиатскому джентльмену, он продолжал пытаться, даже когда уже не мог видеть, что режет, и был настолько слаб от потери крови, что его попытки отрезать собственные яички увенчались лишь тем, что одно из них выскочило в потоке крови и спермы.
После этого он потерял сознание, хотя это уже ничего не значило, поскольку он уже умирал. Ученик перерезал ему горло.
То, что произошло дальше, было беспорядочным нагромождением образов и звуков, которые Лили не могла собрать в единое целое.
- В избытке ты был проклят, в избытке ты был спасен.
Боль. Кровь.
- ...мнения по этому поводу будут...
Последователи Ученика возились с чем-то.
- Очистился от греха.
Бинты. Рвота.
- ...правда? Ну, положите на лед, они, возможно, смогут их спасти...
Боль. Шприц.
- Иди с миром.
Небытие.
А потом она оказалась в больнице.
Потом были вопросы, вопросы от медсестер и врачей, а потом еще вопросы от полиции, от детективов.
Ее родители.
Папа.
И хотя все они задавали ей много-много вопросов, у нее было мало ответов, потому что ей было очень трудно сосредоточиться на том, о чем они ее спрашивали, потому что она была голодна. Она была так голодна... но даже если она не могла ответить на все эти вопросы, она знала одну вещь. Она знала, что может удовлетворить жажду в ее внутренностях.
Того, чего она жаждала, не было ни в одном обычном меню, ни в одной известной поваренной книге.
Единственным блюдом, которое могло удовлетворить ее, было то, которое, как известно, лучше всего подавать холодным...
...ну, может быть, с щедрым количеством соуса "HP Sauce"...
Перевод: Дмитрий Волков
Обращение ко всем онлайн-комментаторам и "Интернет-пиздаболам"... Убейте себя!
Глазные стебли слизня мотались туда-сюда внутри левой ноздри Танга, щекоча его, как будто моллюск проверял, безопасно ли там, прежде чем слизкое маленькое существо решило исследовать новую среду и медленно заползло в отверстие, окаймленное соплями.
Танг чувствовал это, каждый миллиметр продвижения слизня. Хотя он был размером с колпачок от ручки, его мягкие бока и спина почти закрывали ноздрю, в которую он забирался. Внутри отверстия было тепло и влажно, и этот факт привлек существо, которое начало свой путь на лбу Танга, оставляя за собой высыхающую слизь, медленно сочащуюся от бровей к вискам и щекам, а затем к верхней губе, где оно обнаружило место, манящее липкой темнотой.
Для каждого, кто знаком с видеороликами, которые Танг выкладывал на главном социальном сайте Даркнета "Круги", мысль о том, что он может оставаться совершенно неподвижным в такой ситуации, была бы абсурдной - среди гиперактивных комментаторов Танг был вожаком стаи, в нем, казалось, вместо крови циркулировал кокаин вперемешку с кофеином. И все же, с тех пор, как ему на голову положили слизня, он оставался совершенно неподвижным и не издавал ни звука.
Танг Хон-Пин не кричал и не пытался отчаянно вырвать слизняка из носа. Потому что он застыл от ужаса перед тем, что произойдет, если он это сделает.
- Слизняк, конечно, является традиционным символом твоего греха, что вполне уместно, - раздался в его ухе голос фигуры, стоявшей над ним.
Теперь голос был другим. Раньше, когда он говорил на камеру, Ученик произносил слова нараспев, как священник, читающий надгробную речь по умершему, но теперь, когда он говорил с Тангом тет-а-тет, его речь была легкой и разговорной, почти ласковой.
- Но я подумал, что мы могли бы начать твой сеанс с чего-то легкого, учитывая, что у нас есть 24 часа, чтобы пройти их вместе... При условии, что ты не будешь двигаться и разговаривать, ты сэкономишь наше время.
Слизняк был уже слишком глубоко в ноздре, пальцем его было уже не достать, даже если бы Танг осмелился это сделать. Его усики шевелились в пазухах носа – тайном углублении за носом и над сводом рта, куда во время рвоты попадают мягкие куски полупереваренной пищи.
По телу Танга прошла судорога, глубоко подавленная дрожь, рожденная ужасом и отвращением, в котором сквозила угроза безумия.
Осталось двадцать три часа.
Слизняк скользил по покрытому слизью склону, который вел к верхней части задней стенки его горла - тому месту, где отхаркивают мокроту, чтобы сплюнуть ее.
Он услышал щелчок. Танг достаточно долго управлял собственным "Кругом", чтобы знать, что этот звук – переключение каналов микрофона.
Следующие слова были произнесены загробным голосом и громко – игра на камеру, а не только для жертвы.
- В избытке вы были прокляты, в избытке вы будете спасены...
Танг только что закончил запись комментариев к сборнику "rekt" и вытащил свой член для последующей дрочки, когда в дверь ворвались Четыре Последователя.
У него был хороший день. Он собрал ролики с несчастными случаями на производстве – записи с камер наблюдения на фабриках третьего мира. Рабочие без документов сгорали заживо в потогонных цехах зон экспортной переработки, рабочим-мигрантам отрывало руки небезопасным оборудованием, а детей, проданных в рабство, били кнутом, чтобы они по двенадцать часов в день собирали какао-бобы для создания шоколада, который потом швырнули бы им в лицо.
Пустой, злобный сарказм был фишкой Танга как комментатора, плюс невероятно расистские замечания, которые сыпались из него, когда его альтер-эго сбивало с толку зрителей. Сквернословящий тролль не был в новинку в "Кругах", но он сделал себе имя благодаря своему особому сочетанию горького и кислого. На самом деле он пытался сделать так, чтобы "острый" стал такой же частью онлайн-сленга, как "соленый", и с этой целью он комментировал все что угодно... ни одна тема не была запретной, и ни одна шутка не была слишком острой или экстремальной. Он болтал без умолку, постоянно высмеивая все, что смотрел, и выплевывал самую оскорбительную чушь, которая приходила ему в голову. И если ему казалось, что он сказал что-то особенно мерзкое, он выкрикивал свою коронную фразу: "О-о-о-о, это было круто!"