Чертежи и эскизы ювелирных украшений были всюду, творчество не отпускало, рождая новые идеи. Дни уходили в поисках истины и элегантности. Улыбка дочери и её заинтересованные взгляды были музой для меня.

В свободное время я их подшивала, не взгляды, конечно, листы с набросками. Отдельные папки, подписывала и укладывала под пресс. Но в основном листы плотной бумаги, свёрнутые лежали на полках.

Большая библиотека с непонятно для каких целей представительным столом посередине, она превратилась в студию.

Пустые узкие ящики стола… они так и оставались пустыми, туго выдвигаясь раздражали этим. Я вовсе хотела сдвинуть эту махину к окну, или разобрать. Но. Вскоре приспособила это чудовище под собственные нужды.

— Часть интерьера, большой дубовой, под красным лаком, в комнате в которой я старательно пишу лик маленького Христа с его матушкой, для отвода глаз, конечно.

Напевая эту несуразицу, сидела прямо на столешнице этого самого стола, совершенно непохожая на ту донну, что, не спеша, гуляла по парку возле дворца наместника Его Величества. Пододвинув ближе мольберт, была счастлива, наверное, этот процесс затягивал, и ему я также отдавалась, в полную силу.

И всё же смежная комната занимала все мои мысли. Ведь в первоочередном порядке нужно было отреставрировать многие старинные ювелирные изделия из хранилища замка. Не все, конечно, а те в которых умерли жемчужины. Я видела расстроенное личико своей девочки в тот день.

— Не сохранились, — шептали её губки.

Дрожащие пальчики трогали минералы, которые могли даже рассыпаться у нас на глазах в пыль, напоминающую простой мел.

— Просчиталась.

Мы перебрали в своё время их все. Тогда я была просто в нокауте. Увидев содержимое ящиков в самой низкой части лабиринта, я забыла о своих страхах, потому как глаз не могла отвести от некоторых изделий, которые были просто произведением искусства.

— Мамочка, возьми себе, что понравилось. У тебя всегда должны быть надеты украшения. Это для безопасности. Ведь если, нас перенесёт куда-нибудь, нам даже хлеба купить будет не на что.

Гарнитур с рубинами и бриллиантами лёг мне в ладонь. Аккуратный браслет, серьги капли и перстень — Аннушка сама решила всё для меня. Она отбирала многое, складывая в холщовую сумку в том числе и золотые слитки.

Выйдя пошатываясь из подземелья совершенно по-другому смотрела на лица тех, кто взирал на нас с портретов в галерее. Это же какой труд. А риск? А чувства? Вся жизнь как на острие ножа.

Коллекцию украшений для продажи в Лондоне мы сформировали так, чтобы она состояла полностью из жемчужной истории, хранить этот минерал долгое время в неподобающих условиях было невозможно. И сейчас мы скрупулёзно отбирали жемчуг, привезённый мною из России.

Я уже не думала о бриллиантах и сапфирах в украшениях, о сверкающих индийских рубинах и килограммах золота, как о том, что можно одеть на себя. Нужно было многое привести в порядок, продать на аукционах и обеспечить себе безбедное существование на многие десятилетия вперёд.

А эскизы новых украшений рождались просто сами. Но под них нужны были минералы и отлаженная работа мастерской, которая пока только справлялась с закрепкой каменьев в уже готовых изделиях и изготовлением очень красивых, тонкой филигранной работы золотых застёжек для ожерелий опять-таки из жемчуга.

Я старательно пыталась соблюдать порядок, особенно вечерами. Раскладывая всё по местам, спешила в уют кухни на первом этаже. Это было особенное место, где меня ждали тёплые улыбки и ароматы домашней еды.

Каждый вечер после долгого дня, я могла расслабиться, окунувшись в этот уголок комфорта. Кухня была сердцем нашего дома, местом, где мы собирались все за большим прямоугольным столом, чтобы, поделившись новостями, беседовать и наслаждаться вкусом приготовленных сеньорой Пломмией блюд.

В этот вечер закрыв на ключ своё основное рабочее место, я затем долго смотрела в глаза Божьей Матери, пока ещё только в лёгких карандашных набросках, подтверждённых неуверенными мазками масла. Аннушка давно уже покинула меня, кухню она любила. Очень. Тёплое молоко с чудесной выпечкой на полдник её покорили, и она не пропускала это время дня. Никогда.

А после засиживаясь с сеньорой Пломмией просто болтала… совершенствуя свой испанский язык.

Мой палец скользнул по древесине с ликом. Она была словно тёплой. При выборе основы для будущей иконы учитывала основной принцип — «вечность». То есть порода дерева для заготовки должна быть предельно долговечной. Самыми ценными и подходящими для иконописи являются доски из не смолистой древесины липы. Поиски заняли время. Заготовок было всего две. Хотелось сделать в дальнейшем подарок и для католиков, что проживали в нашем доме.

Подправляя что-то, каждый день осмысливала происходящее. Середина апреля уже, скоро день рождения моей девочки. Но покидать это укромное место в тихом районе Эдинбурга в мои планы не входило.

Письма от бабушки и Настеньки получала часто. Намного реже от Дарьи Алексеевны. У неё опять на руках была масса раненных. Наполеон сбежав с острова Эльба из заключения, собрав единомышленников вёл кровопролитные бои.

К слову сказать, народился ещё один княжич Соколинский — Алексей Николаевич, и, конечно же, это послужило причиной для того, чтобы средневековый замок в Золотой долине замер в одиночестве.

Все сейчас находятся в долине Трёх озёр. Бабушка писала, что приезжал посыльный от лорда Элдони, но у них не было возможности принять его, Настенька рожала тяжело и было не до гостей.

А купец Александров, приняв вдруг титул баронов клана Мак-Грегор, ждал второго внука, наверное, ещё сильнее нежели первого. Провозгласив маленького, только что рождённого Алексея Николаевича баронетом и единственным наследником шотландского клана, Владимир Афанасьевич только тогда, наверное, заметил наше с Аннушкой отсутствие.

Но впрочем, сразу же, глянув на дочь, заявил, что бог любит Троицу и третий внук его, конечно же, очень бы устроил. А пока лекарка — повитуха рекомендовала, что через месяц княгине Анастасии Владимировне нужно пожаловать на источник в замок Золотой долины. Тем более, и окрестить баронета нужно, только вот в какой конфессии?

«— … о-о-о-о, начинается: сейчас не поеду в Лондон, не хочу пока и в Золотую долину, нам с дочерью и здесь неплохо, я представляю, что там твориться, бедная Настёна. Выбор конфессии — дело серьёзное».

Я представила упрямо сжатые губы вдовствующей княгини Александры Васильевны и хмурые брови над ледяным взором теперь уже барона Владимира Афанасьевича. Неужто он принял протестантство? А матушка Антония, что приехала из Мурома? Что она скажет?

Ой не хочу об этом думать! Но думать продолжала…

— Сегодня просто нет месяца миледи. На улице темень стоит, звёзды сияют ярко и незнакомо, но уж как-то очень высоко. Мы и во внутренний двор боимся выйти, все двери заперли, густой туман с залива говорят движется в нашу сторону, как такое возможно? Говорят, в одном шагу от себя ничего не видно. Хан беспокойно себя ведёт и не отходит от княжны. Ведь ещё недавно было полнолуние и вот… вторая ночь такая. Будто закатился молодой месяц куда-то и вернуться не может.

Перекрестившись сеньора Тереса, пришла напомнить мне про ужин.

Укладывая грифель аккуратно на стол, очищая кисть и замачивая её, затем присев в кресло, откинулась устало на высокую жёсткую спинку.

«— что за мебель была раньше, что стол несуразный, что это кресло… как попой не крути, жёстко и всё тут, вот почему столь пышны были юбки в средневековье».

Неосознанно взявшись руками за выдвижной узкий ящик под самой столешницей, выдвинула его на удивление очень легко. Отточены карандаши не моей рукой и грифели, разложенные по порядку акварели.

Чьё это? Я не храню это вот так… это не моё.

Я не успела ещё всё это закупить…

Но ведь утром стол был пуст!

Просунула руку дальше…

Тетрадь!

Нет, нет, нет…

Утром стол был пуст!

Где я?

Мадонна, матерь Божья!

Только не это!

Бежала в столовую, ударив больно ногу о выступающий угол всё того же стола, а затем смотрела в глаза дочери остановившимся взором, а после Хану и Петру.

Ела, не чувствуя вкуса…

Руки дрожали.

Тишина давила. Люди смотрели на меня, сидящую во главе стола. А я не могла справиться с волнением.

Аннушка, поняв что-то изменившись в лице, потянула ко мне ручонки.

— Мамочка. Мне страшно.

Обвив меня руками и ногами в удобных штанишках, она взволнованно дышала мне в шею. Прижимала её крепче, на глазах у всех.

— Спой мне ту мелодию… «спят усталые игрушки»…

Шептала на русском языке.

— Книжки спят…

Я словно во сне благодарила сеньору Пломмию за вкусный ужин, а затем не спуская дочь с рук, обещая дрогнувшим голосом ей почитать что-то очень интересное перед сном шла вновь в библиотеку.

И в моих руках была тетрадь, заполненная рукописными строчками:

«Дневник леди Майерс».

'… не суди меня строго, мой читатель, даже если это буду только Я сама.

Обещаю быть сильной, идти к своим целям и не боятся высказывать своё мнение. Также обещаю писать тебе каждый день, чтобы запечатлеть все свои мысли и эмоции.

Я буду к тебе обращаться, Незнакомка.

Ты будто часть меня, затерянная где-то во времени, а, возможно, я назову тебя Странница…

Оказывается, жизнь может держать в себе и счастье, и боль… боли бывает очень много, а ещё страдания…'.

— Аннушка, но утром, стол был пуст. Я рассматривала возможность сложить здесь акварели и масла, но я ещё не успела всё это закупить, и дерево напиталось влагой, шкафчики плохо открываются. Я не писала дневник. Набирая всю свою осознанную жизнь тексты на компьютере у меня и мысли не было заниматься столь удивительно бесперспективным делом.

— Мамочка, тихо, время. Читай дневник. Боюсь, что всё это может исчезнуть. Туман, он близок.

— При чём здесь туман?

А далее мы читали, опять этот старо — русский сленг! И если пересказать коротко содержание дневника, то — лорд Майерс-подонок.

Его старший брат, та ещё сволочь. Бедные девочки, одинокие и никому не нужные — молоденькая леди с маленькой дочкой на руках.

Это мой вывод!

В данный момент практически без средств для безбедного существования. Одна с ребёнком, не желающая возвращаться в Лондон леди арендовала для себя комнаты в столице Шотландии и писала пейзажи на продажу. Я думаю, они жили, в этом же доме, но только в другой параллели. У меня дрожали руки, а я всё листала и листала страницы.

И снова возвращалась к той ночи, когда, по описанию рыдающая девушка, выпив воду в стакане в кабинете старшего брата своего супруга, она потеряла над собой контроль.

— Подонок. Ольга боится обращаться в банк. Не знаю, погиб ли её супруг в той параллели, не знаю. Но лорд Элдони, он очень опасен.

— Она имеет право на другой титул и наследство маркизов ди Роджадео. Пиши!

— Что Аннушка! Писать?

— Всё! На английском языке. Объясни ей! Торопись.

Это был ад! Мозг плавился.

Я безумно боялась, что не успею, что опоздаю. Опоздаю, и что? Что произойдёт? Каждое слово, каждое предложение казалось бесконечными испытаниями. Перо в моей руке делало кляксы на странице, отражая мою всепоглощающую нервозность; я не могла остановиться.

Дочь, встав на стул, пододвинутый к окну, смотрела в окно, она была уверена, как только туман полностью покроет столицу Шотландии, наши миры разойдутся.

— Мамочка, торопись!

Она соскочила со стула и закрыла двери библиотеки на засов.

— Параллельные миры соприкасаются между собой, и между ними происходит обмен информацией. В результате происходит изменение как прошлого, так и будущего.

Откуда я это знаю?

— Мамочка!

'Леди Майерс… Оля! Прочти и поверь мне!

Я — это Ты, но в другом измерении.

Странница.

Я твоя Странница из дневника.

Наши миры, соприкоснувшись, заплывают туманом забвения и я, прочитала твой дневник. Верь каждому моему слову. Проживая в доме с химерами на крыше, а ещё про него говорят, что он бывшее посольство Испании в Эдинбурге, хочу сказать, что также воспитываю одна дочь.

Лорд Элдони, действительно подонок, подсыпавший в тот вечер в воду опиат! Но меня нашли родственники нашего отца — первого мужа матушки Варвары, виконты д' Блекур брат и сестра, они близнецы. Проживают на берегу залива, что находится напротив Порт-Глазго, я приложу тебе карту, медальон по которому тебя несомненно узнают и деньги на расходы. В Глазго есть пожилой испанец, дон Сантьяго, он держит стекольное производство, найди его. Он поможет проехать в Золотую долину.

Девочка моя, Я — это Ты, не сдавайся, прошу! Прими обязательно титул маркизы ди Роджадео. Я очень хочу обратной связи с тобой, если получится, ответь и вложи письмо в верхнее отделение этого стола'.

Я снимала с груди медальон, кольцо с рубинами и бриллиантами с безымянного пальца, жалости не было. Всё складывала в ящик стола. Открыв малый кабинет, достала из тайника английские фунты и кошель с моими инициалами.

Снова в стол.

— Мама, туман, он уже на дороге! Мама!

Сколько тревоги в этом голосе.

— Он клубится и очень странный, будто ищет кого-то.

— Карта!

Я чертила всё схематически, направляя стрелками дорогу девушки к замку. А после — сам замок!

«запомни, ты дочь виконта Андре Раймонда д’Блекур, важнее этого ничего нет»!

И снова открыв ящик, я вложила в него карту.

Раздался вой голодных портовых псов и Аннушка в дикой панике, соскочив со стула, подлетев ко мне клещом, впилась в мои ноги, обхватив юбку ручонками. Подняв дочь на руки, отодвинув засов, я бежала из этой комнаты со старинными книгами. Бежала на кухню по узкой лестнице, проклиная длинные юбки и корсеты.

— Миледи, что случилось?

— Сеньора Пломмия там псы воют, туман будто живое существо, пожирающее всё вокруг. Нам с дочерью не по себе. И Хан куда-то запропастился. Позовите охрану, я хочу всех видеть, закройте окна и задвиньте портьеры. Мне нужна молитва, дайте мне вашу руку.

— Католическая молитва миледи?

— Бог — един. Мне нужны слова успокоения. Прошу вас!

Её губы шептали:

«Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине…», — она не сводила взора с нас, с дочерью.

А затем её голос стал громче, на этот звук стали собираться люди, живущие с нами в Эдинбурге.

Пётр молился, читая про себя православные слова, я вторила всем, наверное. Энергетика! Что-то неуловимое витало в воздухе!

Мы разошлись часа через два.

— На небе ярко сияет молодой месяц!

Радость в голосе сеньориты Пилар была звонкая и очень чистая. Я помню свои шаги на самый верхний этаж, помню дыхание ребёнка на моих руках.

— Я не переживу ещё одну такую ночь, Аннушка.

Раздевала дочь, вновь мы спали вместе, боясь разлучиться даже на мгновение.

— Что это было, родная?

— Затмение, матушка. Дай бог, чтобы леди Майерс всё получила, для неё в этом сейчас спасение.