Итак, главная улица Эдинбурга — Королевская Миля.

По сути, это сразу четыре улицы, а то и больше, которые тянутся плотно стоящими к другу каменными строениями с остроконечными крышами, примерно на одну шотландскую милю. Не зря же её так назвали. Начинается она у Эдинбургского замка и ведёт к Холирудскому дворцу.

Также к миле относятся и небольшие улицы, и тупиковые проулки, которые расходятся от главной в разные стороны.

Королевская Миля стала появляться в двенадцатом веке, она стара как этот город. Однажды у подножия королевского замка обозначился открытый рынок. Ведь это удобно было для всех. Так, в то время зарождались торгово-маркетинговые отношения и логистика.

Затем стали возводиться деревянные дома, отапливаемые углём и дворики для разведения скота. Через четыре века пожар снёс всё это с лица земли, и жители построили новые дома из камня. История развития человечества, она не уникальна и очень бессердечна. Но страдая и теряя, общество получает новый толчок к развитию и постижению нового.

И если быть кратким, то оно становится с каждым веком другим.

* * *

Последние события месячной давности были источником всеобщего интереса добрых соседей одного из респектабельных проулков Королевской Мили.

Особенно после того, как в мрачном особняке, неизвестно откуда появилась, по многим признакам благородная, очень молодая дама с ребёнком. По всей видимости, она приобрела в собственность или сняла в аренду эту древность с небольшим крыльцом и разросшимися кустарниками сирени рядом на полукруглых клумбах.

Здание, стоящее немного в глубине улицы по сравнению с остальными, давно уже в тёмное время суток смотрело на всех безжизненными окнами, навевая желания рассказать какую-нибудь особую историю про него.

«a house with chimeras»*

Так, его звали все, полагая, что химеры возникли в их городе из-за герцога — француза, сбежавшего из Парижа от расправы революционеров — республиканцев. Так, он выразил свою тоску по родине и по тому времени, когда Версаль был центром Вселенной.

Хотя существовала другая легенда: всякий раз, когда кто-нибудь грешит, на крыше его строения появляется гаргулья или химера. Химера умеет искусно занимать место каменной фигуры, теряясь среди фигур и впрямь каменных.

Шли также разговоры о масонах, которые широко использовали химер ещё и как символ пустоты, мистификации, знак того, что истинное знание и истинное значение братства вольных каменщиков ускользает от непосвящённых.

А, впрочем, об этом уже давно не говорили.

А вот присутствие незнакомки в округе вызывало немало домыслов. Каждый жаждал получить хоть какую-то информацию о загадочной новой соседке, гуляющей с дочерью, огромным псом и, конечно же, охраной и дуэньей в одно и то же полуденное время.

Была ли она красива?

По мнению всего мужского общества — «несомненно». Ведь немногословная загадка и тайна всегда прекрасны. Местные дамы же не готовы были дать так быстро ответ, полагая, что истинная красота — это всё же духовная составляющая настоящей леди, но хотели подражать благородной сеньоре.

Породы особо крупных собак рассматривались к покупке уже не одним семейством.

Обывателей интересовало всё. Для их полноценной жизни так не хватало новостей. Хотя они полагали, что это вовсе не порок; они весьма сдержаны и вовсе не любопытны, но всё же… Кто она? Сколько она выложила за это таинственное строение?

Учитывая, что главным достоинством этого особняка с удивительной историей, по мнению обывателей, были великолепные окна на третьем этаже с выходом на оборудованную для этого крышу. Которые распахивались в летнее время года и открывали восхитительный вид на залив, жители изначально спорили о стоимости недвижимости, что возвышалась здесь ещё с семнадцатого века. Воображаемая цена неуклонно росла и поэтому статус незнакомки становился всё выше и выше.

— Его достроили и изменили фасад. Верхние этажи смотрятся совершенно в другом стиле, но уверяю вас джентльмены, в семнадцатом веке особняк был посольством Испании.

Пожилой мужчина, говоривший это гордо носил звание, которое именовалось новым словечком «джентльмен». С белыми бакенбардами, совершенно седыми волосами в строгой причёске, он пытливо смотрел на отмытые чужие окна с портьерами, что располагались в старинном строении напротив. Оно стояло как раз в очень удобном месте, через самую широкую часть улицы.

Истинный шотландец, он недолюбливал приезжих, однако, был доволен собой, живущим на доход от своей собственности, а будучи обеспеченным, не имел необходимости в другом заработке.

«… — бегут из Европы, их благородства, бегут. Всё началось с революции во Франции, и вот уже испанские сеньоры скупают недвижимость».

Однако ему почему-то нравилась изящная как статуэтка испанская донна, неспешно идущая по обочине к парку Холирудского дворца. Её пёс был обучен командам, маленькая сеньорита уверенно вела его на специальном ремне.

Им с умилением смотрели вслед.

В это время года в парке, конечно, нечего было делать. Погода стояла тоскливая, но это не пугало приезжих. По ним с дочерью можно было сверять часы.

Он мечтал о такой постоялице для себя: штат слуг, охрана, повар, няни для дочери и дуэнья. Да если их всех расселить… мм. Мозг привычно подсчитывал чистую прибыль.

Джентльмен потирал руки в надежде размышляя: «несомненно, за ней пожалует вся её родня, Наполеон завоюет скоро Мадрид».

* * *

Их взгляды впивались нам в спину. На окнах шевелились портьеры, и наша осанка становилась просто несгибаемым воплощением аристократизма.

Я не прекращала наслаждаться новой жизнью и впечатлениями от многолюдного города. Новизна ощущений и осознания чужой эпохи. Полное погружение в неё.

Меня захватила эта жизнь и прежде всего её самостоятельность.

Выложенная камнями улица, испещрена искусно сплетёнными узорами, и доходит до нашего небольшого серого гранита крыльца и высокой, широкой двери под высоким выступом кладки. Старинной работы деревянные дверные полотна, утопающие в сложных архитектурно выложенных складках каменных стен, именно так я и представляла наш с дочерью дом.

Каменная кладка кажется единым, песчаного цвета, монолитом. Неоготика — особенность средневековой готики, но с иным содержанием в более плавных завершённых линиях. Я любила этот стиль.

Улица блестела от влажности и утреннего выноса мороси с моря. Это напоминало мне тот, другой город, из двадцать первого века также расположившийся на берегу океана.

* * *

— Он.

Я никогда не забуду уверенный шёпот дочери и её пальчики крепко сжатые в моей ладони; внимательный взор девочки, остановившийся на очередном строении, которое нам предлагали к покупке. Мы рассматривали его из окон тёплого и уютного экипажа. Выходить на улицу совершенно не хотелось.

Пожилая вдова какого-то разорившегося аристократа продавала его уже несколько месяцев. С мебелью и книжными собраниями в наглухо закрытых сервантах высотой до самого потолка, кухонной утварью и турецкими коврами на полах второго этажа. С засохшей пальмой в несуразном горшке в большом фойе на первом этаже и пыльными портьерами болотного цвета. С химерами на крыше, сторожившими ажурные корытца сливов для талой воды и дождей.

— Он слишком велик, княжна. И эти красные вытертые ковры в библиотеке, отсыревшие и затхлые — дом давно не протапливали. Его вообще возможно протопить полностью?

— Матушка, пожалуйста.

Она гипнотизировала меня чёрным омутом глаз, желая только это строение.

Агент, работающий с недвижимостью, был также настойчив. Но в отношении другого дома, окна которого выходили на величественный скальный холм с дворцом-крепостью королей Шотландии.

И я отчего-то доверилась своей девочки.

Местоположение было очень удачным. Окна на первом этаже, что величественные витрины дорого салона — бутика. И закатное солнце уж больно красиво освещает залив Фёрт-оф-Форт, всё это мне напоминало, как я уже говорила другой город.

Владивосток.

Мой личный наркотик в воспоминаниях, который меня преследовал особым ароматом и шумом волн. Я могла часами водить грифелем по листу чистого картона, мысленно уходя в другое время. А затем смотреть на свои рисунки с усилием сглатывая комок горечи, что подкатывал к горлу.

«— … только этот вид купил меня с потрохами. Не хочется смотреть из своих окон на скальную породу наверху которой жили когда-то несовершенные люди, такие же, как и мы, возомнившие себя богами. На это совершенно нет желания, уж лучше этот живописный залив».

Осознавая, что выбор всё же делать нужно, что действительность она именно такова, произнесла заветное слово:

— Дорого.

И начался торг, который длился несколько часов.

Хан с умным видом, мечтая о горячей мясной похлёбке с разваренным овсом, лежал на ковре в багровых тонах. Аннушка что-то рисовала за чужим рабочим столом красного дерева, сеньора Тереса, внимательно слушая английскую речь, писала в блокноте нужные ей заметки. Сеньорита Пилар — молоденькая горничная, проведя пальчиком по мебели с изумлением, рассматривала толстый слой пыли. А я вновь и вновь указывала мужчине на недостатки, которые необходимо ремонтировать, вкладывая опять-таки финансы, которых и так якобы не хватало. Ситуация заходила в тупик.

— Матушка, как красиво, полюбуйтесь.

Её испанский язык был словно родным для ребёнка. Поражённая я внимательно глянула ей в глаза. Передо мной стояла совсем ещё малышка, но какая! Чтобы сгладить для непосвящённых это впечатление тихонько спросила:

— Милая моя, ты устала?

Она застенчиво кивнула, спрятав взгляд. В моих руках оказался листик с большим детским рисунком и маленькими цифрами сбоку, это была окончательная сумма, на которой мы сошлись с продавцами. Довольны были все, особенно один из секретарей градоначальника, что вписывал моё имя и титул в документы на собственность.

— Маркиза… Миледи, Ваша светлость…

Повторял он с придыханием и чуть ли не реверансами.

— Какая честь…

А после мы заселялись и делали всё под себя в этом доме.

Дыхание веков окутывало каждый уголок, каждую скрытую деталь этого места. А ещё огромные слои пыли и скопища ненужных вещей, которые Аннушка пока просила не выбрасывать. Мы закрывали их в хранилище, аккуратно складывая на вычищенные полки.

Красота истории пронизывала воздух, словно нить, которая связывала кого-то из нас с прошлым. Я вновь ощутила эту связь своей дочери. Девочка помнила этот дом.

На второй день пребывания в нём она вдруг напряжённо сидела в старом кресле с прямой спиной. Первый этаж, огромная комната для гостей, догорающие угли в камине и взгляд только в одном направлении. В ту сторону коридора, которая вела к узкой красного дерева лестнице на второй этаж.

Мне казалось она ждала. Ждала шагов.

В этот момент она жила другим временем.

— Он не придёт.

Это вылетало наугад, нечаянно и я сразу же пожалела о сказанном. Дрогнувшей ладошкой закрыла свой рот потому как её глаза медленно наполнялись слезами:

— Не придёт, и тому я вина. Его сожгут на кресте… фанатики.

Голосок дрожал, она не справлялась с нахлынувшим на неё.

— Доченька, прости!

Я бросилась в её направлении и, упав на колени возле кресла, прижала к себе это дорогое для меня существо; поцелуями осушала слёзы.

— Ну зачем, зачем мы его купили, зачем я так сказала. Как же тебе тяжело. Прости меня, прошу.

Она горько плакала, обнимая меня за шею. Крепко. Очень. Девочка была вся пронизана болью, звон которой был слышен без слов. Я была для неё островком, не позволяя утонуть в потоках отчаяния. На какую-то секунду мне казалось, ничто из моих утешительных слов и ласковых прикосновений не остановит это. Но всё когда-нибудь заканчивается, и ещё одна ночь в большой спальне на третьем этаже нашего нового жилища была для нас полна откровений на русском языке.

В темноте мы говорили о том, что не решались друг другу рассказать при свете дня. Воспоминания для неё всплывали будто всполохами в сознании. И такое чувство, что они были совсем не одного человека.

— Любовь моя, мы вместе навсегда. Я не дам тебя в обиду никому, рассказывай мне всё. Хорошо? Не о такой жизни я для нас мечтала. Меня вполне бы устроила усадьба бабушки Алекс в Подмосковье. И ты бы никогда не столкнулась с этими местами, и твоя память дремала бы, наверное, а после и вовсе подстроилась под новые события твоей жизни. Но все эти документы, что приехали за нами вслед из России в Шотландию — чужие грехи и тайны. Они опасны. Мы финансово обеспечены — это важно. Давай попробуем не мечтать о многом, твои воспоминания использовать только нам на благо, давай попробуем просто жить.

— Давай.

Её тёплое дыхание совсем рядом и кудрявая головка у меня на плече.

— Матушка, тебе замуж надо. Балом до сих правят мужчины.

— Нет, дорогая. Миром правят деньги, а их мы собрались ещё немного заработать, ведь испанское золото шестнадцатого века привлечёт слишком много внимания к нам. Давай не будем нарушать наши планы.

Я тихо пела ей колыбельную из передачи для малышей двадцать первого века.

И всё же мечтала…

О спокойной жизни для нас с дочерью.

* * *

Не буду вас утомлять рассказами о генеральной уборке жилых комнат в доме, которые мы выделили для собственных нужд и старых турецких коврах, которые мужчины сушили и выколачивали от пыли и вековой грязи на улице. А после сворачивали и относили на хранение. В цокольном этаже, сухих полуподвальных помещений дома были кладовые и удобные хранилища, оборудована прачечная и большая сауна, отдельно господская и для служащих.

Организованы стоки воды с отходами. Чистая вода же поступала в дом из колодца, который находился во внутреннем дворике.

Я видела в Глазго, что открылись общественные бани, расположившиеся в отдельном здании красного кирпича на Колдер-стрит. Горячие ванны на верхнем этаже и три плавательных бассейна на первом — впечатляли если честно. Отдельный вход для дам, которые могли проводить в своё удовольствие в этом заведении весь день, показывали уровень развития общества в Великобритании, а ещё их культурная революция и мануфактуры, в то время, когда Европа воевала…

Что же вернёмся всё же к нашему приобретению.

Первый этаж — это прежде всего парадная с белыми белёными стенами и высокими потолками; арками готических неглубоких ниш в стенах и старинными вазами на подставках в них, кухней вдали в тупике длинного коридора, большой туалетной комнатой для гостей и приёмным залом. Покои для служащих располагались на левой половине второго этажа и имели отдельный выход во внутренний двор.

Двор. А попросту дворик, он был в ширину около пяти метров, длинной же в буквальном смысле на всё наше здание; скрытый от посторонних глаз, неуютный и неухоженный.

Просто узкая полоса земли, огороженная хозяйственными постройками для хранения запасов угля и всего прочего. Он был вечно в тени главного строения, сомневаюсь, что можно было что-то вырастить на маленьких грядках, расположившихся в дальнем его углу, зато можно было спокойно сушить бельё в ясную ветреную погоду. Нужно только установить стойки и натянуть верёвки.

Общество, окружающее нас, по моим наблюдениям носило определённый статус «профессионального и коммерческого класса». Юристы, врачи, чиновники этого времени они жили весьма неплохо, и я собиралась затеряться среди них, совершенно не выпячиваясь своим благородным происхождением.

Кабинет — библиотека, это уютное помещение на втором этаже совмещало все эти назначения и без ковров удивительным образом преобразилось несмотря на потёртый и расшатавшийся местами паркет.

Я не назову его любимым, но из него можно было попасть в действительно кабинет, небольшой, настраивающий на рабочий лад. Большое окно давало днём много света, рабочий стол с тумбами по бокам и множеством пустых отсеков для хранения всего ценного закрывался на ключи.

Пустые полки возле стен просили заставить их, приходило понимание, что все документы бывшие хозяева дома вывезли. Это место было действительно рабочим кабинетом. И мы с дочерью взяли это на заметку.

Я не спешила.

Хотелось правильных решений, которые мы обговаривали с девочкой.

Все приехавшие с нами были заняты по хозяйству. Донна Пломмия с супругом обосновались на кухне. Охранники были универсальны, починки и мужского вмешательства требовало слишком многое.

Сеньоры дамы занимались уборкой помещений. Мы наняли приходящих прачек. Собственные покои изначально я убрала самостоятельно, чем вызвала немалое удивление сеньоры Тересы, но… многие уже привыкли к моим чудачествам.

В гардеробную же и вовсе никого не допускала.

* * *

Наш разговор с Петром, сыном кузнеца из Мурома проходил в том самом кабинете с большим окном.

Но прежде были наблюдения. Ему было лет около девятнадцати, а, возможно, и чуть больше. Его шокировала метаморфоза, произошедшая с младшей сестрой. Бывший крепостной из России, успевший с детства осознать своё незавидное положение, полученное по праву рождения, он, конечно же, хотел другую жизнь для себя. Хотел знаний как у сестры и положения. Парень брался за любую работу в доме, слушая испанскую и английскую речь посматривал в сторону гвардейцев.

— Пётр, мне нужны твои умения.

Я держала паузу, всматриваясь во взволнованное лицо юноши.

Смущение, надежда… Что-то необъяснимое; его заметили.

— Миледи, вы повлияли на решение княгини Соколинской, она дала вольные всем своим крепостным. Нам не верили в Муроме, это невероятно. Вы забрали нас с собой из-под Москвы, тем самым спасая наши жизни. От имения ничего не осталось. Только угли, отступая, французы жгли всё. Я готов работать, готов учиться.

— Мне нужно, чтобы ты стал моим доверенным человеком. Никто не должен знать, что происходит в этом помещении. Я вижу, как ты смотришь на сеньориту Пилар. Повторяю — никто. От этого зависит вся твоя дальнейшая жизнь. Или ты займёшь достойное место в обществе неважно, какой страны, или Владимир Афанасьевич по моей просьбе отвезёт тебя обратно в Россию. Без средств к существованию ты очень быстро вновь станешь крепостным.

Он пока не понимал, о чём я говорю, вероятно придавая определённый смысл моим словам, был бледен и верно напуган. Но слушал.

— Итак, мы с тобой закупим инструменты и оборудование для ювелирного дела. Вместо этого камина встанет небольшая плавильная печь.

— Нет.

Я хмуро смотрела ему в глаза.

— Почему нет?

— Это помещение не подходит, пол паркет и жилые комнаты наверху.

Он думал:

— За кухней есть комната. Её занимал истопник когда-то, она большая с каменным полом. Там печь нужного размера, которая должна отапливать примыкающие к воздушным путям в стенах комнаты всех этажей, есть высокое окно с мелкой кованной решёткой, отдельный спуск в цокольный этаж.

Последующий осмотр действительно дал многообещающие результаты. Помещение истопника было обособленным, изначально жильцы дома боялись возгорания и решив, что металлическая дверь спасёт их, установили её с внушительным засовом. Лестница в подвал и в нём также отсутствие сообщения с другими помещениями. К последующим действиям подключились сеньоры Роблес и Пломмия. Они с Петром исследовали местные рынки.

Закупалось оборудование постепенно, мы старались не бросаться в глаза. Что-то заказывали изготовить в соответствии со списком, который я составила под руководством Аннушки. Его усовершенствовал Пётр.

Для всех была рабочая версия происходящего: я хотела сделать православную икону для домашней часовни, которую начала писать по памяти о той, которую мы оставили в имении. Нужен был чеканный оклад и дорогая рама, именно это я и поручила якобы воспроизвести человеку, который знал сей предмет не понаслышке.