Она вышла, оставив после необъяснимый аромат тихой роскоши. Во всяком случае, ему так показалось.

Не тот удушливый парфюм, которым Лара заливалась, и от него не было спасения даже в лифте собственного дома, у леди ди Роджадео он был неподвластен времени, сдержан, такие ароматы не предназначены для привлечения внимания, напротив — они излучают уверенность и изысканность.

Дорогой и элегантный, «простая утончённость, женщина высшего качества» — ненавязчиво всплывало в сознании.

А после…

«— она в своём праве»…

Вправе вот так встать и под самым благовидным предлогом покинуть застолье, которое вроде только началось. Побледнела, сказалась нездоровой, и всё…

Просто леди, хозяйка положения и всего вокруг…

Раздражение, выпестованное и взращённое собственными мыслями, росло с необратимой силой. Хотелось виски и того состояния, когда можно сказать всё, что думаешь в этой ситуации. Потребовалось мысленно сжать кулак, да так, чтобы раздавить хрусталь с чистой водой на миллиарды осколков. Он взглянул на мужчин, сидящих за столом, их лица застыли масками.

Не хотелось признаваться самому себе, но он уважал многих из них. Нюхали порох — наслышан: воевали с турками и шведами, со Штатами и Наполеоном, были в плену и рвались домой через горы Кавказа, тонули в океане — сдыхали и возрождались вновь, как птица Феникс — мать её.

Он не воспринял её отказ от прогулки с обидой, нет: она явно что-то почувствовала. Хотя он не давал повода.

Однако она настороже. Он знал свою Олю.

Она ощущала угрозу. От него?

Нет. Неясно пока.

Опустив взгляд, пытался разобраться в себе:

«— п*…ц, как они оказались в такой вот ситуации? Почему его собственная жена и ребёнок воспринимают его как совершенно чужого человека, что за игры… богов, б*….»?

Его не оставляли воспоминания о двадцать первом веке. Лучше бы их не было! Он очнулся в бреду, весь зашитый, с обезображенным телом, с чужим именем, в плену чужих людей, нравов, порядков и предполагаемой семьи.

Леди ди Роджадео, проводя над ним опыты с новым лекарством, утверждала, что он обязательно поправиться.

«— … идиотка: от такого удара судьбы ему уже точно не оправиться, он сдох, разбился в горах, не справился с управлением, лишился всего, вылетев с серпантина дороги в ущелье, там в двадцать первом веке, чтобы контуженым уродом возродиться в каком-то грёбаном средневековье. Судьбе угодно забавляться: ведь первый, о ком он услышал, это о пропавшей собственной супруге — богатой дуре, которая живёт по правилам, установленным ею самой. Чего ей не хватало в прошлой жизни? А вообще, она ли это»?

Он приходил в себя и наблюдал, слушал байки служивых о героической леди, которая в России открыла госпиталь для тех, кто воевал с французами, а, затем, разведясь с каким-то там лордом, приняла богатейший титул в родственниках, у которого когда-то были короли Испании. Когда она успела выйти замуж за другого? А затем развестись?

Но ведь он тоже женат на другой!

Крыша ехала и не собиралась вставать обратно!

Спасительное бессознательное состояние-где оно?

В каждый приход в себя молча понимал смысл окружающего через раз. Мысленно проговаривал английские слова, знакомые с института. Благодарил старую шизу — англичанку, что муштровала их день и ночь, устраивая бесконечные зачёты.

Вот он кому был действительно благодарен.

Откинул голову, прикрыв глаза. Как изменить себя и стать лордом, мать его?

— Милорд.

Адъютант помог встать.

— Господа, я оставлю вас.

Хриплый, контуженый голос.

Они медленно шли по коридору к его каюте, в глазах отчётливо — бесформенными бликами мелькали тёмные пятна. Облокотившись плечом, а затем спиной на стену, лорд Бредфорд замер.

— Милорд, возьмите себя в руки, нам просто необходимо дойти до каюты. Иначе поднимется паника, леди сведёт брови… и начнутся опять… инъекции.

Его сопровождающий явно боялся того, что делали с ним по приказу её светлости. Инъекции. Вставленные глубоко иглы в определённые точки тела — это норма в его прошлой жизни. Дикость же в этой.

— Я справлюсь, виконт. Мне нужно время.

Ему помогли раздеться и разместиться в уютном кресле.

Открыли окно.

Не иллюминатор, а именно небольшое оконце. Свежий воздух хлынул в комнату — нет больше запаха плавленого воска. Всё стало ярче, свежее и полное надежды на лучшее. В который раз он убедился, что ему предоставили самое комфортное место для проживания на судне: с полноценной кроватью, санузлом и маленьким закутком для приготовления пищи.

В его же случае для приготовления инъекций и других процедур. Ум становился чище и будто яснее, словно свежий воздух выветрил все сомнения и путаницу, оставив только ясность рассудка.

«— нельзя её видеть, это просто противопоказанное для него мероприятие. Её и дочь. Иначе он, как Отелло, придушит эту женщину собственными руками. У них и без него однозначно, всё хорошо, он не смог бы дать девочке такое будущее. Главное — отладить сейчас своё — личное».

Глаза закрывались сами, и вот уже во сне или всё же наяву он видел дом, там в будущем. Квартиру в высотке с современным ремонтом. И девушку, которую он просто из интереса и похоти в её четырнадцать лет сделал своей женщиной.

Она склонилась над кроватью, держа в руках пиалу для кормления младенцев.

Мужчина.

Недвижимый. Только глаза жили на его измученном лице.

«— Святые угодники! Ларочка».

Он бился в сознании, истерика накрывала…

Как же нелепо прошла вся жизнь!

Преданная и такая любящая, она ухаживает за ним, парализованным, а он ничем не может помочь. Ничем! Похудевшая и уже совершенно без того самого лоска. Кое-как причёсанная и в стареньком домашнем костюме.

Бросились в глаза изломанные ногти на худеньких пальчиках. Шепчет ему что-то о чудесном лекарстве, которое обязательно доставят завтра из Японии, и об операции в Корее. А мужчина, лежащий недвижимо на его кровати, как-то странно смотря вбок и будто вдаль, видя что-то неподвластное для других, не сводит с него взгляда.

Он видит!

Смотрит в самую душу. Он вложил в этот взгляд все силы, упрямой и такой привыкшей к повиновениям «своей души».

Георга тянуло к этому телу, он упирался. Цеплялся за образ дочери, воинственно махающей рапирой на палубе, цеплялся, как за якорь, за образ Ольги. А взгляд лежащего преследовал, словно понимал, что им нужно поменяться обратно:

«— Я просто обязан вернуться, уступи»!

«— Нет»!

«— Понимаю, что поступаю подло»!

«— Но, нет! Я научусь быть другим».

«— Позабочусь о новой семье, о сыне, и никогда более не пошлю людей на верную смерть. Нет»!

«— Клянусь».

И всё же его затягивало, хотелось ощутить тёплые руки этой девушки на своём теле и попасть под воздействие нежного лучистого облака, которое исходило от Лары, оценить то, что не ценил раньше. И только недвижимое, страшное в своей немочи, тело удерживало от последнего шага.

Это было когда-то его тело!

Оно с ног будто покрывалось тёмной дымкой забвения. Никогда! Эти ноги никогда уже не встанут на землю, ведь было понятно, что мужчина уже не станет прежним. Никогда! Он представлял, как его буквально по частям вытаскивали из разбитой машины.

«— Нет»!

Он не вернётся. Эта борьба, она могла бы продолжаться вечно, но «тело» потеряв последние силы в этом противостоянии, закрыло глаза. От него отделилось что-то. Не дымка, не образ.

Он не видел что. Он чувствовал.

Энергия, которая имела дар всё видеть.

На момент стало невыносимо горько и пусто.

«— Ты обещал, мой сын, он остаётся с тобой».

Это прозвучало в сознании.

А затем пустота…

И громкий крик раненой навылет души, которую он оставлял в двадцать первом веке навсегда: он раздался, убивая всё, что было ещё не убито в нём.

«— Ларочка, девочка моя».

«— Прости».

Горькие слёзы прощания — их было не остановить.

Оказывается, душа может не только видеть, она может раскаиваться, и даже горько рыдать.

* * *

Высокие аккорды в повествовании как же тяжело после них автору говорить о простом и житейском… Он, словно потерялся в лабиринте восхитительных звуков, остаётся безмолвным, ошеломлённым и немного потерянным. Как измерить эти непостижимые переживания, свести их в слова, когда все его мысли витают ещё в том магическом пространстве, созданном последним сюжетом?

Житейское, простое и обыденное, словно теряет свою силу и красоту рядом с этими высокими аккордами, которые так потрясли его мысли и вдохновили душу.

И всё же…

Склонив голову над столом маленького кабинета, который затерялся в конце длинного коридора огромного судна, леди Ольга без устали, практически всю ночь будет заполнять выписки из историй болезни каждого, кого она лечила и выхаживала.

На следующее утро, немного отдохнув, она начнёт приём больных, с тем чтобы к трём часам дня неспешно сойти на землю самого дорогого и охраняемого причала в Лондоне. Не попрощавшись, просто по английскому отстранённо, она спустится по трапу. Так, будто рождённая и выращенная в России княжна, она с детства понимала, что вокруг таких, как она, должна вращаться вселенная.

Её сопровождал личный штат охраны и служащих на неё людей — горничные и нянюшки, дочери, верный пёс. В порту ожидало несколько экипажей.

Всё.

А к чему долго раскланиваться, если каждый, кто был удостоен её вниманием, хоть однажды, пожелал ей сегодня доброго утра, сказал вежливое «миледи» и, благодаря от всего сердца за возможность жить и вернуться к семье, поставил свою подпись в истории болезни о том, что всем доволен и не имеет никаких претензий к благородной леди.

Он смотрел ей вслед, на столе в уютной каюте, которую страшно было покидать, лежала рукопись, сшитая и пронумерованная — его история болезни и осколки, изъятые из тела во время операций.

Поражала выдержка и несломленная воля этой прекрасной женщины.

Не хотелось уже знать, как они здесь оказались. Он не мог того осознать полностью. Последнее видение что-то изменило в нём навечно. Ему виделись в сумерках изношенные, грязные солдатские сапоги, которые всю эту ночь вытаптывали у него в сознании всё сорное и отвратное.

Перед тем как с прямой спиной, грациозно нагнув голову, взойти в экипаж при помощи грума, она ещё раз обернулась в сторону судна.

Шляпка — капор с широкими полями скрыла выражение лица. Многие на судне сняли головные уборы и склонили головы. Просто из уважения.

Он слышал, он явственно слышал, как она прошептала:

— Прощайте господа, даст бог — свидимся, а нет… так тому и быть.

* * *

Многолюдье улиц, вереницы экипажей уже не волновали более. Высокие каменные дома, выстроенные практически в едином стиле, чужие жизни вокруг и уверенный взгляд дочери, которая ещё на судне объяснила сеньоре Тересе, куда нам нужно будет ехать.

И вот за последним экипажем закрылись крепкие металлические ворота имения. Здание стояло обособленно. На его крыльце замерло несколько людей.

Ещё вчера я уведомила сеньора Роблеса, что находящиеся при исполнении своих обязанностей люди в этом доме должны быть рассчитаны, а проще говоря, отосланы в отпуска на всё время нашего пребывания в Лондоне. Необходимо будет заменить все замки, обследовать здание на предмет дополнительных подходов к нему и сразу же выставить наряд охраны. Шеба в ночное время суток имеет полное право находиться во дворе без привязи.

Я в данный момент была безумно утомлена практически бессонной ночью и с полным безразличием смотрела на чужую экономку и пожилого дворецкого, почтительно замерших в холле. Как я поняла, всех этих людей нанимало агентство. Ничего, месяц посидят дома, аккуратно тратя отпускные. Сейчас же охрана глаз с них не спустит. Хотелось приклонить голову на мягкую подушку и забыть взгляд из-под густых бровей только одного человека.

— Матушка, вы бледны.

— Спать, Аннушка. Дико болит голова, этот капор сдавил мне виски, я вполне готова надевать и чепчик на улицу, отчего француженки так мучают себя? Где здесь спальни? Выдели мне самую уютную и бесшумную. Проследи за документами и особым багажом.

Девочка раскачивалась с пяточки на носочки и, довольно хмуря бровки, с удовольствием кивала утвердительно.

— Заручись поддержкой мадемуазель Рене. Дорогая, всё на ваше усмотрение. Дом полностью поступает в управление вашей милости, дайте мне сутки на восстановление. Пожалуйста. Лорд коммодор своим присутствием выкачал из меня всю энергию. Господи, как такое может быть?

В итоге мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Три молоденьких горничных стайкой испуганных птичек собрались возле апартаментов хозяйки дома. Они присели в глубоком реверансе, и я заметила, как у одной из них дрогнули от напряжения руки. Она глаза на меня не решалась поднять.

— Леди Анна-Мария, в отношении горничных не принимайте решений без меня. Люди не должны оказаться выброшенными на улицу. Но и на период нашего проживания в столице, они не имеют права выходить за периметр ограды и общаться с кем бы то ни было.

Это были, наверное, мои последние слова на сегодня.

Я просто прошла в небольшую уютную гостиную и закрыла за собой высокую, светлую дверь. Мне помогли раздеться и искупаться. Перед глазами стоял только один человек — коммодор. Его волевой подбородок и руки, сжимающие бокал. Глаза непонятного цвета и поток энергии из них. Безумный, он мог меня задушить этим.

Я боялась тех мыслей, что без устали трепали мой мозг. Они сравнивали его отчего-то с тем человеком, который остался в далёком будущем. Но это просто не могло быть правдой. Мне нужно однозначно выспаться, затем дать знать княжне Дарье Алексеевне, что мы наконец-то в доме на этой самой улице, название которой так ловко выговаривает дочь.

Выстроенный в стиле Тюдоров, каменный особняк — он мне сразу понравился. Без вычурных колонн, со своей прекрасной, совсем маленькой парковой зоной, стрижеными кустиками и зелёными газончиками. Огороженный по периметру металлической изгородью и постаментами, с вазами, её скрепляющими, всё в этой недвижимости дышало спокойствием и достоинством.

Вспомнила ещё раз горничную, что бросилась мне в глаза, она разительно отличалась от других девушек. Побоялась взять в руки стакан с водой, что стоял на прикроватной тумбочке. С подозрением взглянула на шикарную, только что заправленную чистым бельём кровать.

Господи.

Но разве можно так жить? В вечном страхе, нужно просто принять решение.

Накинула домашнее платье и осторожно выглянула на площадку перед апартаментами. Неслышно выскользнула из своих комнат и на цыпочках прошла по коридору. Открыла следующие двери: небольшая комната, узкая кровать. Лепнина повсюду — и нежный голубоватый шёлк. Чья это комната? Бельё не застелено, но есть покрывало. Везде чистота. За мной пробралась Шеба. Она явно была неспокойна в чужой обстановке.

— Девочка моя, я посплю здесь, хорошо? А ты охраняй, лежать рядом. Как же закрывается эта дверь?

Мне не снились сны, я просто на просто исчезла из реальности, понимая, что пришло время принимать серьёзные решения. Но это уже точно после полноценного отдыха, когда в доме не останется чужих. А то, что их не останется, я была уверена.