Не стала ожидать, когда она вернётся обратно в спальню, тенью, бесшумно выскользнув из-за портьеры.

Свою цель видела перед глазами, нужно было только дотянуться. Столик: идеальное место для встреч и общения. Но не в нашем случае. Мебель в покоях была изготовлена из дорогих пород дерева, и окрашена в приглушённые тона. Взобравшись на кресло и закрыв дневник, понимала, что женщина не успела многое узнать, все же смысл написанного ей давался очень тяжело. Это было слышно по тому, как она бессмысленно читала некоторые слова. И всё же…

Вспомнились её донесения купцу Александрову.

Взяв в руки рукопись, спустившись на пол, побежала к выходу. Наконец-то комната для молитв: лик Христа и зажжённые свечи. Лампадка.

Закрывая за собой потаённых ход, не старалась делать это бесшумно. Пробежав немного в лабиринте и спрятав бесценное свидетельство жизни, описанное пером, в тёмной нише с полками внутри, о которой никто более не знал, я бесшумными, крадущимися шагами возвращалась.

Рукой вела по каменной стене. Напитывалась уверенностью, в голове наметился план. Она вышла. Слышны были шаги. Двигалась неуверенно, возможно, держа в руках маленькую лампадку или свечу.

Я затаила дыхание… а затем громко шаркнув ногами, пройдя специально делая как можно больше шума — затихла.

Охота началась!

Она явно повернула в мою сторону, мне кажется, это уже было когда-то. Или нет? Почему тогда в голове точно обозначилось, что я должна взять в расчёт свой низкий рост? Рука сжала стилет.

Удивлённо расширила глаза. Стилет? Это идея! Дротики показались детской забавой.

Вперёд! Шумно.

Она ускорилась. Не пытаясь скрыть погоню, чувствовалось, что врага накрывает бешенство. Осознала, что женщина бежит во всю силу. Её бормотание наводило страх. Нырнула в тёмную нишу, уводя преследовавшую маленького ребёнка фурию только мне известными ходами к намеченной цели.

И так много раз… Бег. Уже не ясно кто из нас жертва.

Скорость!

Азарт!

Прячусь и вновь появляюсь, но уже в другой стороне.

— Я зде-е-есь!

Кричу голосом вымышленного приведения и вновь бегу.

Бегу задыхаясь, потому что преследователь в ярости.

* * *

Автомобиль и трасса — словно два живых организма, они слушаются его тихого шёпота и мчатся вперёд, рассекая воздушные потоки с неистовой яростью. Руки мужчины сливаются с рулём, словно два неразделимых существа, симбиоз которых позволяет создать идеальное единство между человеком и машиной.

Скорость!

Азарт!

Мелькающие вокруг пейзажи сливаются в россыпь цветов и образов, становясь лишь размытой картиной реальности. Время замедляется и ускоряется одновременно, создавая сюрреалистический портрет безграничности. Но ни один миг не потерян, ни одна возможность.

Его виски будто до сих пор сжаты дряблыми, но такими цепкими пальцами; взгляд направлен в лабиринт из зеркал. Одна горящая свеча и тихий шёпот выживший из ума старухи, он был загадочным и пронзительным, словно ветер, проникающий сквозь тёмные и неизведанные уголки мира.

— Да ты ведьма!

Её смех был будто наградой. Потому что до этого она просто смотрела молча и шла на него, пока не заставила сесть и оглянуться. Жуткий смысл слов, ощущение, будто время останавливается. Её голос был словно ключ, открывающий двери в непознанное:

— Не более чем твоя жена. Не более чем её сестра.

Он терял связь с реальностью.

А затем опять шёпот, но только на непонятном языке. Дьявола звала старуха у него за спиной, сжимая костяшками пальцев виски. И он вдруг обернулся, сбросил оковы, побелел и в крике зашёлся оттого, что была сейчас ведьма молодой, другой: так похожей на кузину жены Ольги.

— Дарья?

— Ш-ш-ш. Ты видишь только то, что сознание может подсказать; от безысходности, ты слеп, я же помогу тебе узреть. Понять! С такими знаниями долго не живут. Ты обречён, не нужно было приезжать. Нас ждёт потеря…

И снова жуткий смех.

— Но всё в твоих руках. Как ничтожно мало значение слов. Узри же! Я помогу обрести тебе наконец-то её…

И вновь она была старухой, шепчущей о том, что не может умереть, что устала жить в этом дряхлом теле многое количество веков.

— Ты сжечь меня хотел, так сделай, это… Сделай!!! Будет твоя расплата…

— Нет!

— Тебе не привыкать, твоя душа и так… утонула в крови и смертях таких вот невинных… Я так долго ждала тебя. Ничтожный.

В лабиринте из зеркал замаячил бегущий силуэт маленькой девочки. И всё перестало существовать для него. Девочка будто бы в отчаянии прижималась к стене, прислушивалась, а потом вновь бежала что есть силы. Одна. В темноте.

— Твоя дочь. Всего лишь дочь… ещё одна, ненужная. Есть ли для вас хоть что-то святое в жизни? Ты потерял уже одну…

Старуха завыла.

За девочкой же неслась будто сама смерть — женщина с кинжалом в руке. Длинные волосы и дикие от злости глаза, в которых будто кровь застыла навеки. Она была безумна. Испуганное личико малышки и глаза, которые он каждое утро видит в зеркале, роднее никого не было на всём белом свете.

— На что обрёк дитя своё. Выживет ли она в этой схватке?

— Где мать её?

Голову сжимал стальной обруч, и словно пазлы складывались в единую, такую горькую повесть, потому как на огромной кровати застыла исхудавшая фигурка Оленьки, сиделка стирала пот с её лица, трепетали свечи, скрывая комнату во мраке. Женщины в старинных одеяниях вокруг заболевшей жены хлопотали, а она металась будто в бреду.

Он бежал к машине словно в сумасшествии повторяя:

— Верни их мне! Господи! Верни.

А в спину слышал громкий хохот выжившей из ума старухи.

И мир становится не чем иным, как линиями дорог, мерцанием огней и дыханием дьявольской скорости. Воздух заряжен, каждый его вздох пронизан памятью об увиденном. Реальность превращается в шквал событий, вслед за которыми идут тысячи вопросов, не получающих ответа.

Автострада в серпантине дорог по склонам гор и сопок перестаёт быть сосредоточием всего его внимания. Сознание мечется от увиденного, страдает от осознания, потерянного навсегда счастья. То свидание в камере, Оленька уставшая и забытая всеми, будто на грани. И уже не видно нового крутого поворота и… нет иного желания, как заслонить грудью ту, что бежит сейчас в темноте, по каменному лабиринту.

Одна!

Твёрдые, несгибаемые объятия горькой страсти, обвивающие его плечи. Шёпот горных ветров, нарастающий гул — подарив немного уверенности, возможно покоя в такие безвременные секунды. Оборвался!

Вздох!

В его глазах застыл призрак уродливого старца, что склонился над бездыханным телом избранной-юной и прекрасной как сама жизнь. Сердце билось резкими толчками, дрожащим ритмом разочарований.

Горечь слияния сломленных надежд. Память, она так безжалостна:

«— Ты проклят будешь на века… страдая, не обретёшь покой. Моя душа навеки будет не твоя, ни в этом мире, ни в другом».

Выдох!

Жажда: в данном случае скорости потонула в омуте нелепости событий.

И только машины, водители которых были случайными свидетелями, как сошёл с трассы внедорожник, застыли силуэтами граффити на асфальте высокогорного переезда.

* * *

Слышала её дыхание совсем рядом.

Не было сомнений.

— Сестра Антония, — шептала, смеялась и бесшумно убегала в новый коридор.

Эхом звучал мой смех, он даже у меня вызывал страх и мурашки по коже.

Не сомневалась, всё у нас получится.

С матушкой.

И снова шаги. И цель уже близка.

Спряталась в каменной нише, не дышу. Тишина. Её шаги. Она будто что-то, заподозрив, обернулась. Прислушивается. Приходит узнавание не внешности. Нет. Того безумия, что исходит от женщины.

Оно, что заразно? Она явно не в себе: шепчет что-то про озеро и птицу.

«— д» Фуркево, они прокляты'…

«— опасна»!

Это приговор.

Она вдруг хватается за шею и остановившимися глазами смотрит в ту сторону, откуда прилетел дротик. Не пытается его выдернуть, боль словно отрезвляет. Лампадка затухает на каменном полу, чувствуется запах прогоревшего масла и ещё чего-то. Возможно, так пахнет, сгоревшая вековая пыль.

У меня совсем мало времени. Подбегаю и с усилием смотрю в глаза:

«— полное подчинение»!

Схватив её за руку веду на выход из лабиринта, осталось совсем немного. Лабиринт становится уже и ниже. Женщина же движется словно во сне с силой, сжимая кинжал. Пытается в последнем усилии своего безумства сильнее сжать мои пальцы, а возможно и раздавить — плавиться, сопротивляясь сознанием в моём мысленном приказе.

— Зачем вам это сестра Антония, зачем вы взяли его с собой? Почему бежали за мной по незнакомому лабиринту?

— Таким же убили моего мужа, на озере. Я ищу, хочу знать, кто это сделал, Ворон должен найти своего убийцу.

Её губы шептали безвольно. А глаза сгорали от ненависти.

И вот мы уже крадёмся внутри неказистого домика с фигурой огромного петуха на крыши. В нём никто не живёт. Нет огородика при строении, печь требует ремонта и забор совсем обвалился.

Женщина устало и очень послушно садится возле мутного от грязи окна на широкую лавку, кладёт руки на грязный стол. Долго смотрит на них, а после обводит взглядом нищенскую обстановку.

— Моя келья, холодно, — шепчут её губы.

А затем и вовсе ложиться устало на голую лавку, поджимая ножки в матушкиных домашних туфельках.

Я вынимаю из её рук дротик, никто не заметит этот укол на шее.

«— и всё же они в разы лучше, чем стилет, всего на всего укол, матушка не любит трупы».

Глаза лжемонахини, широко открыты — зрачок мечется в испуге, ей видятся её личные кошмары. Тело будто каменеет, губы не в силах произносить стоны.

Через час дыхание остановится, оно будет практически незаметным. Если не повторить дозу, то через сутки сестра Антония придёт в себя и забудет всё, что с ней было в последние месяцы. Мне нужно почитать записи того алхимика, как только на костре его не сожгли в своё время? И возможно, сделать ещё одну «прививку» этой особе от «особого бешенства», а после поселить её в тот дом, что выбрала для неё матушка.

Или оставить в этом.

Разберёмся.

Ещё несколько раз за ночь силуэт маленькой девочки, если присмотреться очень внимательно, мелькал в тёмных окнах нежилого дома за высоким забором. Он завалился, но совсем немного — со стороны соседей. Камни беспорядочно были разбросаны по двору.

На удивление всем на следующее утро, дом окажется всё же обжитым православной служительницей господу нашему. Потому как поутру люди увидят лёгкий дымок из обломанной трубы, летом — то ни к чему так топить.

Сеньора Клаудия вдруг скажет, что вчера видела православную монахиню, гуляющую неподалёку. Встревоженные они с супругом зайдут посмотреть и застанут женщину в горячке. Будет она метаться в бреду и говорить, говорить: да кто же поймёт эту тарабарщину.

Вещи повсюду разбросаны, всё требует ухода. Ряса на грязном полу и посуда не убрана.

Как она жила одна всё это время? Мученица. Возьмут над ней опеку местные хозяюшки и выходят через месяц. Переселят кое-как крепнущую монашку ближе к часовенке, домик ей выделит госпожа маркиза.

Накажет заботиться об одинокой женщине, постаревшей в одночасье и говорившей без устали молитвы на латыни.

А в воскресенье нагрянет семейство Соколинских и не будет времени у обывателей провести странные параллели этих случившихся болезней. Ведь все живы, в конце концов, и здоровы.

Вот и сеньор Бернандо Роблес ведёт под уздцы удивительного жеребёнка, обещался, говорит юной княжне. Да вот госпожа маркиза ещё не знает о том, что её дочь решила сменить лошадь. Громко сказано, конечно, разве же Белла — лошадь, кто только не седлал её в детстве.

И всё же семья собиралась в Лондон, особенно после того, как получила письмо от княжны Соколинской из Женевы.

Судно же, что стало на рейд в наших водах, запросив возможности пополнить запасы пресной воды, и подлечить раненных, после вновь собирается отправиться в открытое море.

Тяжело ранен коммодор — командующий соединением кораблей Синей Эскадры Его Величества, сэр Чарльз Лейден Бредфорд.

Госпожа маркиза без устали, сама, только оправившись от болезни под запись, консультирует молодого военного лекаря и его помощников, рассказывая им всё, что знает о ранениях.

А впоследствии сама едет на судно и практически в полевых условиях проводит операции, одну за другой. Она везла с собой настойки, микстуры и лекарства, фунты перевязочного материала и корпии.

Всё в дар. Изготовленные новыми кузнецами по её чертежам, хирургические инструменты были применены сразу же, в присутствии новых ассистентов.

* * *

Спустя неделю.

— Ваша светлость, — донна Пломмия ястребом смотрела на мой недоеденный тост, одиноко лежащий на тарелочке.

— Оставьте это донна, пожалуйста, я же всю овсянку съела. И вот… кофе.

«— она будто калории считает, что за строгости заведены нынче в замке, зачем столько масла на хлебе»?

— О чём речь?

Бабушка Алекс неспешной походкой спустилась к утренней трапезе и с королевской осанкой взошла в малую гостиную.

— Вы Ольга Андреевна вовсе не бережёте себя, без моего присмотра имение пришло в упадок. Чистый лазарет: Лукерья слегла, сестра Антония… угораздило же её отселиться в тот продуваемый всеми ветрами дом. Воспаление лёгких это вам не насморк подхватить. Куда подевалась Жданка?

— Доброе утро, бабушка.

Детский голосок заставил нас быть осторожнее в высказываниях.

— Вы уже позавтракали, княжна?

Аннушка, сделав реверанс что-то пробормотала на французском языке. Нежно и ласково: вот знает, чем бабулю привести в самое благостное настроение.

— Mon ange où allez-vous?*

Услышав о ранней прогулке своей правнучки и том, что после этого у девочки занятия по музыке с Анастасией Владимировной и всё это, конечно, было сказано на французском языке; а ещё танцы и занятия по устройству мира с Сашенькой Соколинским — княгиня Александра Васильевна победоносно посмотрела мне в глаза.

— Возрождается славный княжеский род Полячек-Соколинских. Только бы сын народился у правнучки, перейдёт ему титул, что даровал нашим предкам, за заслуги перед отечеством, ещё Иван Грозный.

«— начинается».

Смотря на поджатые гордо губы пожилой женщины и её откинутую голову, наслаждаясь только что сваренным кофе я и не заметила, как в гостиной не стало леди Анны — Марии.

«— как-то странно начинается утро сегодня, вот и князь Николай запропастился куда-то, не преследует меня его хмурый взгляд».

— Вы видели нового жеребца леди Анны?

Стоило только вспомнить про дядюшку, и вот он со старшим сыном тут как тут.

«— нового жеребца? Святые угодники…»!

— Да, конечно.

«— я ей устрою, вот сегодня точно»!

Однако голос мой спокоен.

— Ведь всё под контролем сеньора Роблес, меня заверили в этом.

— Да там весь посёлок собрался, детвора глаз не сводит с наездницы. Весьма уверенно леди держится в седле. Скажу я вам. В мужском. Для своего возраста… уверено, говорю…

Его взгляд пронизывает стрелами.

Держу лицо.

— Я в её возрасте уже дворней командовала и верхом с батюшкой по полям разъезжала. В прабабку пошла Аннушка, — вдовствующая княгиня была непоколебима в своей правоте.

«— им и без меня есть о чём поговорить, бабушкина любовь всех неприятелей разгонит».

Тепло улыбнулась братцу Сашеньки.

— Княжич, а как ваше утро?

— Миледи, всё сложилось самым лучшим образом, только вот Аннушка, она не предупредила…

— О чём?

— Жеребчик.

Мальчик был обескуражен и явно огорчён ситуацией. Его голосок дрожал от расстройства.

— Позвольте вмешаться сеньоры, — голос начальницы всего застолья заставил всех выпрямить спину и зачерпнуть ложкой вязкой каши с маслом.

— Донна Пломмия?

В моём голосе звучало неподдельное уважение.

— Я слышала — жеребчиков народилось двое в одночасье. И сейчас их объезжают для их светлостей, вот только сеньорита Анна-Мари, показала мне донышко на своей тарелочке, и тост изволила принять в полной мере.

Тишина….

Сашенька ускорился, его глаза сияли. Бабушка не сводила с мальчика любящего взгляда.

— Госпожа маркиза, вы говорили, что как лорд Бредфорд придёт в себя, доложить вам об этом в любое время суток.

Сеньора Тереса в почтении склонила голову.

— Я вынуждена откланяться, извините.

Вышла из-за стола и присела в реверансе:

— Княгиня.

— Ступай Оленька, ступай.

— Благословите.

Признавалась взглядом и улыбкой ей в любви.

— Ангел мой.

Её рука, перекрестив меня, утёрла слезу. Как же ей хотелось быть строгой, но всё же очень любящей. Хотелось? Нет. Она и была таковой. Семейный уют является неотъемлемой частью жизни этой пожилой леди. Именно в участии и любви близких она нашла утешение, поддержку, радость и силу для продолжения жизненного пути после всех трагедий, что были у неё в жизни.

Мои же мысли уже были на борту чужого судна.