Последнее, что я увидела — его дикие, в гневе, расширившиеся глаза.

Он явственно слышал голос Аннушки, который проник в самое его существо. Лицо сжалось, челюсть затвердела, выделившиеся желваки делали лицо некрасивым, он давил в себе гнев и закипающую злобу. Выражение лица говорило о слепой ярости, которая накопилась и готова взорваться в любой момент.

Воздух насыщался жуткой энергией.

«— я не сошёл с ума, я слышал голос ребёнка — своего ребёнка. Этого не может быть».

Шептал он себе в сознании, желая успокоить проснувшийся вулкан страстей.

«— где они, возможно, их удерживают насильно».

И уже не вызывало желания податливое женское тело у него на руках, нежное и волнительное. Только его. Лара не позволяла себе шалостей, храня верность практически с четырнадцати своих лет только ему. С тех самых пор, когда его уже не молодой отец сошёлся в гражданском браке с её матерью.

В голове была только одна мысль:

«— как можно быстрее нужно оказаться в той деревушке, и не отпускать старую ведьму, обещая сжечь халупу, пока она не расскажет ему всё».

А я же, в это время встав на ноги и, облокотившись о серую стену, просила создателя вернуть меня обратно в это время.

— Матушка, вы сознание потеряли в галерее. Это всё порошок. Лукерье тоже плохо, говорят при смерти она. Ожог гортани получила и рук, еле дышит. Я приказала воды ей больше давать маленькими глоточками с мёдом, глюкоза нейтрализует мышьяк. Да яйцами сырыми, взбитыми кормить, к утру если не помрёт, то оправиться. Руки обработали маслом оливы. Судно парусное встало на рейд — «Канопус», не доходя до наших вод. Чужое. По виду линейное, что может переходить на механику, восемьдесят четыре пушки на борту.

— Да что же это за день такой. Картину, на которой Московия до пожара нужно отправить на верхний этаж в хранилище, люди на ней изображены, что возможно в пожаре погибли, не к добру это. Обязательно накажи об этом сеньору управляющему, покройте её плотной тканью и закройте в отдельной комнате без окон. Действительно, дурно мне, звон стоит в ушах, будто сознание сейчас потеряю.

Слышала многочисленные скорые шаги, которые совершенно не приглушал каменный пол в коридорах, спешащие к нам с дочерью. Через короткое время они все были рядом: горничные и охранники, управляющий с супругой, мадемуазель Рене и, конечно же, Тереса.

Разгоняя буквально всех любопытных по своим местам сеньор Бернандо Роблес, подхватив меня на руки и тем самым, вызвав вдруг жуткий приступ тошноты быстрым шагом, понёс в мои покои. Он не слышал мои слабые протесты, был зол, что-то шептал словно отец родной. Головой я ощущала железные мышцы его плеча. Рядом рыча бежала добермана… Всё смешалось: Ларкина грудь и надёжные руки практически чужого человека, запах табака и кожи, и мелькающий серый интерьер этого крыла в замке.

А дальше я пила сладкую воду, взбитые яйца, просила никого пока не принимать в замке, в том числе и матушку Антонию. Указывала хриплым голосом, что возле православной церквушки есть каменное строение, простенькое, но очень добротное с высоким цоколем и наружной большой печью, что служила боковой стеной зданию и именно там находится место, где должна жить строгая монахиня.

— Нужно выделить ей плодородный земельный надел, пусть огородом занимается, как многие женщины в монастырях в России, да богу служит, ни к чему смуту сеять среди жителей посёлка. И за церквушкой следит, колокольный звон только по воскресным дням раздаётся?

— Икону она православную, что из Мурома прибыла вместе с ней, вывезти хотела в южное имение, после службы в это воскресенье, говорила, что больше надобности в ней именно там.

— Нет. В имение Трёх озёр поедет икона, что мы с Петром создали в Эдинбурге, это приказ.

Лежала в подушках и вновь ощущала слабость и скользкий, вонючий пот.

«— неужели морок то был, потому как яд вдохнула, или врача-психиатра мне личного нужно, Господи огороди».

— Матушка, как же вы неаккуратны, зачем позволили Лукерье прикоснуться к порошку.

Шептала Аннушка и встревоженная мадемуазель Рене не отходила от нас. Они будто ждали, когда все разойдутся, собираясь ночевать в моих комнатах.

— Доченька, ситуация та: не было веры только словам, не должна я чужую вину на себе нести, пусть люди видят, что яд действительно был. Комнаты монахини, почему закрыты на ключ и не только, словно изнутри на засове они. Их не смогла открыть сегодня женщина, что с уборкой на работу подрядилась из селения.

Нужно было видеть, как напряглась дочь. Как глаза её напомнили мне те, что сегодня в двадцать первом веке смотрели на картину с изображением Москвы. На её ручке мелькнул браслетик из практически чёрного барочного жемчуга, так… детская забава, безделица, вот только подвеска у него была приметная, в серебряных крапанах застыла бирюза словно глаз Фатимы. Не сомневалась я в том, что сегодня под покровом ночи наведается девочка в те покои.

— Не ходи без меня Аннушка.

Шептала засыпая.

— Времени нет совсем Душа моя, так надо. Ты спи, не привыкла я отсиживаться.

Девочка ластилась, стараясь согреть своим теплом.

Смотрела в глаза.

— Как же ты похожа на своего отца любовь моя, свиделись мы с ним сегодня в видении.

— Спите матушка, спите.

Её взгляд ласкал, обещая вечную поддержку и понимание.

И я уносилась прочь, осознавая, что рано ещё и солнце не зашло совсем. И что-то там про судно мне говорили, чужое. Но так хотелось отдыха после сегодняшних потрясений, вот уже неделя на исходе, как мы приехали из столицы Шотландии. Кажется, что вечность прошла.

Где-то в другой параллели сейчас также готовилась ко сну настоящая леди Майерс, как у неё складываются дни, чем занимается девушка, решившая уединится для воспитания дочери в своём замке.

Казалось, он стоял на краю земли.

Но у холодного космического объекта не было того самого края.

Земля круглая… Она вращалась в моём сознании, унося в глубины крепкого сна, словно заклинательница, одаривая миром грёз и фантазий. Каждый виток рождал новые волнения и мысли, воспоминания и ощущения. Мы пронизаны земной энергией, которая всегда нас окружает и, наверное, поддерживает в самые сложные ситуации.

Чтобы удержаться на мраморной лестнице и остановить головокружение, в платье из прозрачного газа с длинным шлейфом, в стиле ампир, моя рука в узкой длинной перчатке ложиться на перила.

Я стою на самом её верху, а внизу столько людей! Они смотрят, их взгляды прожигают.

Бал!

Закрытие Лондонских сезонов, моё волнение безгранично, именно сегодня должны объявить о помолвке княжны из России с лордом Майерс.

Ровная спина и невесомый поворот головы, отчаяние в душе; невозмутимое лицо для публики:

— Лорд Сегрейф, умоляю, пока ещё не поздно, не принимайте этого решения, вызовите бабушку — княгиню Соколинскую из Санкт-Петербурга.

Я не вижу отклика в его серых глазах.

Лицо это мне незнакомо, я его никогда раньше не видела. Или видела?

Нет. Но имя… Черты лица его строги и суровы, в то же время не лишены привлекательности. Аристократически высокие скулы и вытянутый подбородок; неуловимая изящность во всём. Знатность происхождения и уверенность в манерах, благородная седина на висках. Однако, лицо мужчины, несмотря на все его внешние достоинства, сохраняет определённую меланхолию и даже, можно сказать, желание освободится от тягот происходящего. Оно отражает годы жизни, прожитые в роскоши и одиночестве; неизбежное затворничество и жизнь за пределами светской суеты, которое ожидало его далеко за пределами границ этих зал, обещало наконец-то успокоение. В его чертах была обозначена тоска по былым временам, подавленные мечты и воспоминания. Именно этим он отгородился от меня, молча предложив для опоры свой локоть.

Спуск. Ничего не значащая улыбка.

Отточенные движения, кружащиеся пары под звуки музыки. Музыкальными нотками воздух наполнялся уже на входе, заставляя сердца гостей, биться сильнее, они создавали особую атмосферу и предвещали незабываемый вечер. Золотые кристаллики люстры; искусно оформленные залы уносили гостей в мир изящества и роскоши. Паркет был идеально вычищен и насыщен танцующими. В ожидание новых впечатлений гости будут прогуливаться, знакомиться и обсуждать актуальные новости и слухи. У каждого есть возможность почувствовать себя в центре внимания, расширить свой круг общения и укрепить связи среди элиты общества. А ещё выгодно пристроить в браке дочерей и воспитанниц. Они кружились опять в вихре, как разноцветные лепестки, и мы не успевали спуститься, чтобы сказать о главном. Так и стояли на лестнице вдвоём.

Ища поддержки взглядами друг у друга.

* * *

Княжна Полячек Анна — Мария, Шотландия.

Состояние, которое овладело ею, нельзя было назвать гневом. Нет, не было просто потребности в удовлетворении страстного желания получить новую забаву…

И всё же, как сказать матушке о желании получить взрослую смирную, полноценную кобылку или жеребца себе под седло? Как надоела вечно жующая, безразличная ко всему, пони. Белла: низкорослая и совсем неуклюжая, кто дал ей такую кличку, что нашли в ней прекрасного, чего не видит она?

Усилием воли, в который раз погасила эту детскую непоследовательность в своих мыслях.

Внутри нарастало цунами уверенности, которое захлёстывало все мысли и чувства. Она чётко всегда знала, что это строение было безопасно для её семьи. Уверенность возникала из ниоткуда, всплывала обрывками воспоминаний. Она не хотела знать иного.

Это напоминало ей процесс влажной уборки, когда молоденькая сеньора, улыбаясь и играя самой большой ценностью в её комнатах — большим конструктором, который еженедельно пополняется новыми деталями, вдруг оставляла сухими те или иные места на каменном полу. Стараясь, как лучше вычистить предмет её восхищения — вытертый от времени, и оттого ещё более дорогой: персидский ковёр.

Девушка мало уделяла внимания этим сухим полосам.

Они были, будто в сознании теми отрывками нестёртой памяти, которые, наверное, могли бы полностью исчезнуть в другой реальности и времени. Эти островки были большими и полностью ещё неизученными, они своевременно открывались ей, как подсказки. Аннушка научилась с этим жить, привыкала к новому имени, с интересом изучая удивительные персонажи в своей новой реальности. Иногда боясь заходить в галерею рода и смотреть в лица тех, кого уже не было рядом, страшилась, быть может, узнать, в конце концов, себя и вспомнить прошлую жизнь полностью.

Боялась той боли и толики сумасшествия, которые последует за этим.

Матушка ей казалась взрослым ребёнком; бесконечно нежно любящим её существом, которая была готова закрыть своим телом дочь, на костёр взойти, если понадобиться. Раньше не было такого — Вселенная подарила ей настоящую материнскую любовь. Самое чистое, самоотверженное и глубокое чувство, которое способна испытать женщина. Оно не имеет границ и не знает препятствий, оно столь сильно, что способно сделать невозможное возможным.

Как, например, изменить время вокруг себя, оберегая от смерти маленькую искру жизни в своём теле.

Основная же задача на сегодня — защитить эту светлую и творческую душу…

От всех.

Интуиция подсказывала, что семья находится внутри опасного круга низменных интересов и желаний слишком многих. Этот круг стягивался вокруг нас всё сильнее и сильнее, словно петля удавки, готовая скоро сдавить нежное девичье горло.

В такой ситуации мы можем оказаться перед сложной, навязанной нам задачей, а именно: быть вынужденными сделать выбор из самых негативных и мучительных для нас вариантов.

Перед глазами стоял облик хрупкой герцогини Жаклин, что покоилась сейчас в склепе. Одна во всём мире с памятью о прошлом. Как же тяжело ей было выживать с маленькой дочуркой на руках в чужой стране. Рука сжимала в кармане накрахмаленного фартучка детскую забаву, которую сделал для неё на всё готовый Пётр.

Её эксперименты всё больше увлекали мастера, и тот безотказно следовал в работе за мыслью той, которая дарила ему своё безусловное протеже. Это был устный договор. Который негласно был подписан ими ещё в Эдинбурге, когда девочка с нянюшкой пряталась в ювелирной мастерской от Владимира Афанасьевича и Жданки.

Все эти лица вставали в сознании — трое из врагов, хочется верить, на продолжительное время отосланы в нокаут. Лучше бы и она сама не сработала. Матушке — респект, без трупов, пыли и грязи.

В голове был составлен целый список; он формировался по мере удалённости той или иной личности от них с матушкой именно в этот отрезок их жизни.

Итак, монахиня — приехала из Мурома. На словах многое было сказано, но, как ни странно, письменного подтверждения этим словам женщина не имела. Привезла икону с тайником, матушка, когда рассказывала об этом тёте Даше не думала таиться от своего дитя в люльке. Аннушка знала и догадывалась о многом. А ещё в пользу монахини работал авторитет Муромского купца, который и привёз её с собой.

От авторитета сейчас остались только воспоминания, а двери комнат, надо сказать которых в своё время была достойна очень благородная сеньора из Испании… что-то кольнуло опять в сознании неприятное и мрачное.

Так вот двери комнат почему-то закрыты изнутри. Хотя это только предположение: возможно, замок сломался. Возможно. Здание замка огромно, сколько таких вот покоев — стоят запертыми на долгое время.

Но и монахини, по своему приезду живут не во всех… Логическое заключение о том, что кто-то пользуется лабиринтом было неприятно. Не было в имении больше кандидатур на такие вот знания.

Только она сама.

Но ведь если вошёл и закрылся изнутри, то выйти ты уже не сможешь… а вернее, сможешь, но только дверь уже изнутри будет не закрыта. Или для выхода нужно будет использовать другую возможность.

«— если можно выйти, значит, для кого-то это возможность и зайти».

Это чьё-то гениальное высказывание чётко сидело в голове.

И снова пальчики сжали жёсткое оперение из тонкой стали удивительно послушных в её ручках дротиков. Мишень была установлена в игровой комнате на самом видном месте, но все считали, что это мимолётное увлечение маленькой наследницы всего княжества было лишь только увлечением. И только Шеба с удовольствием наблюдала по вечерам за полётом жужжащих острых как игла миниатюрных стрел. Она всё реже приносила их, поднимая с пола. Маленькая хозяйка была на удивление меткой.

Ей не нужна была свеча, или ещё какой-то дополнительный источник света, не нужна была карта переходов в лабиринте:

«— мы были с Анжелик в лабиринте, она ничего не боится и видит, как кошка в темноте».

«— Анжелик…хм… в темноте».

Возможно это про неё говорил когда-то… Не помню кто.

Рука плавно поднялась, усилия маленького тельца четырёх летнего ребёнка. Бесшумное движение, если не знать точно, то никогда почувствуешь того, что в стене образовалось тонкое отверстие за боковой колонной большого камина. Будто специально сделанное для неё. Просто тонкий запах ладана потянулся в ноздри и чей-то шёпот на языке, немного подзабытом сознанием, коснулся слуха.

Пальчики неосознанно сняли тонкий чехол-резервуар с одного из дротиков.

Этих комнат не коснулись ремонты, что в своё время пронеслись волнами перестроек по всему замку. Стены напоминали дорогую слоновую кость с позолотой и трещинами от вековых изменений. Работа старинных мастеров была необыкновенна: вогнутые панели возле алькова и маленькие ангелы поддерживающие складки дорого бархатного балдахина.

«— однако матушка скромнее устроена в своих покоях».

Спрятавшись за плотные портьеры, разглядывала женщину средних лет в красивом домашнем платье. Она шла в сторону кровати, шёлковые туфельки не скрывали тонкие щиколотки аккуратных ножек. Странно, у матушки такие же были, туфельки, но она их по рассеянности найти не могла по приезде из Эдинбурга. От православной монашки Антонии оставалось узнаваемым только лицо.

«— разве же не было у неё пострига»?

Красивые, ухоженные тёмные волосы волной лежали практически до пояса. Не было залысин по бокам от выстриженного когда-то уверенной рукой креста на голове. Оставив рукопись на столике возле кровати, она отчего-то лёгким шагом вышла из комнаты, тихие шаги удалялись и вот их уже неслышно, как я поняла, женщина решила ещё раз проверить входную дверь, которая действительно была заперта изнутри на крепкий засов.

Взглянув внимательней на рукопись, закаменела…

Дневники, которые матушка не удосужилась дочитать до конца.

Я помню их. Помню содержание:

«— кто она, почему знает о тайне лабиринта, что слышала из наших разговоров, как понимает то, что читает на языке будущего»?